Книга Дочь Ненависти: проклятие Ариннити, страница 88 – Елизавета Девитт

Он судорожно набирал в лёгкие воздух, будто тонул в собственном оправдании, и всё же прятал взгляд куда-то в пол, боясь встретить мои глаза.

Потому что знал: в них нет гнева. Там — пустота.

— Почему, Пит? — мой голос сорвался тихим хрипом, повторяя вновь одно и то же: — Почему?

И тогда парень-солнце, тот самый, что всегда смеялся и вытягивал меня из тьмы, вдруг треснул прямо на моих глазах. Его губы дёрнулись в кривом изгибе, а голос дрогнул от такой затаённой боли, что у меня внутри всё оборвалось:

— Лили… Мы с тобой годами выживали вместе. Росли, учились, падали и поднимались. Ты стала для меня почти сестрой, примером, которым восхищался… и я… я ведь землю грыз, чтобы хоть немного приблизиться к твоему уровню.

Пауза. Тяжёлая, как камень в моей груди.

— Но ты, очевидно, особенная. Я — нет.

Он вертел на пальцах свои чёрные кольца — его гордость, его изобретение, единственное, чем он по-настоящему гордился. Те самые артефакты, что унесли десятки жизней на площади Цитадели. И, судя по неестественно блестевшим в свете факелов глазам Пита, он знал об этом.

— Ты хоть представляешь, какого это — завидовать кому-то только потому, что Хаоса и таланта в нём с рождения больше, чем в тебе? — его голос надломился, кольца звякнули друг о друга. — Это нечестно, Лили. Злиться на тебя за это тоже, но…

Рыжие кудри вздрогнули вместе с ним, будто пытаясь стряхнуть с головы проклятые мысли, клеймо, вину.

И всё же Питер поднял взгляд.

Изумрудные глаза, обычно такие живые — полные искр, шуток, безумных идей, — сейчас полыхали слезами. Не театральными. Не манипулятивными. Настоящими.

В их блеске отражалась неподдельная боль — та, что годами хранилась под замком из-за страха признаться миру и себе, что ты не герой, не гений и тем более не избранный.

Ты просто человек, совершенно заурядный, неспособный на великое, недостойный легенд.

Питер никогда не делился этими чувствами раньше. Но я ведь тоже не умела говорить о своих. И, как будто в жестокой насмешке, даже этому он научился у меня — держать боль внутри, даже когда она разрывает тебя в клочья.

Но я не думала, что эти чувства — боль, зависть, отчаяние — выплавят из него того, кто способен ранить другого всего парой фраз, сказанных с такой тихой нежностью, что от них становилось ещё больнее:

— … Но если есть крошечный шанс на то, что ты можешь помочь таким ущербным, как я, разве не стоит попробовать и рискнуть? Вернуть магию в наш мир, чтобы… чтобы мой ребёнок, едва родившись, не был заранее обречён?

Это был удар под дых, выбивший из меня не только воздух. Я могла лишь молча смотреть на малыша Пита, который больше им не был. Ведь скоро у него самого появится ребёнок от любимой женщины.

И только теперь я получила свой ответ на «почему»: его предательство оказалось всего лишь обратной стороной проклятой любви. Любви, ради которой он был готов жертвовать всем.

И страшнее всего было то, что я не могла его винить. Но ненавидеть за то, что его любовь разрушила нашу дружбу — запросто. Только спасительная ненависть, горевшая в груди, помогла мне так пренебрежительно усмехнуться:

— И сколько он заплатил за эту жалкую попытку переубедить меня, Пит?..

Тишина ударила между нами, как камень, брошенный в воду. И я видела, как в глазах Питера угасали последние слёзы, сменяясь стальной решимостью.