Книга Тебя никто не пощадит, страница 100 – Майарана Мистеру

Хорст Бёлль. Прошлая жизнь готовила Мардин трон. Эта готовила прилавок с кожаными ремнями и запах дублёной шкуры.

Я думала, что почувствую торжество. Или хотя бы удовлетворение. Но когда Лирра рассказала мне подробности, стоя у окна с подносом утреннего чая, я поймала себя на том, что испытываю что-то ближе к усталости. Тяжёлой, ноющей усталости человека, который долго тащил груз в гору и вот наконец поставил его на ровное место. И плечи ноют, и спина гудит, но дело сделано.

Сделано.

Салон процветал.

Через месяц после суда над Лифасом курьер из дворца привёз мне свёрток в бархатной упаковке. Внутри лежал бронзовый медальон с оттиском имперского герба и короткая записка от канцелярии:

«Его Императорское Величество Эстен жалует парфюмерному дому "Цветок Клэйборн" право на использование Императорского герба как знака высшего качества».

Марга, увидев медальон, села на стул и просидела так минут пять, молча, прижимая бронзовую пластинку к груди.

— Марга, ты в порядке? — спросила я.

— Леди Элея, — сказала она, и её голос дрогнул, впервые на моей памяти. — Я тридцать лет стояла за этим прилавком. Тридцать лет. И мне всегда казалось, что этот салон... что он уже никогда... — Она сняла очки, протёрла их, надела обратно. — Ваша мать бы гордилась.

Я присела рядом и положила руку ей на плечо. Мы молчали. Через витрину салона было видно, как по улице идут люди, и солнце светит на вывеску, на которой завтра повесят бронзовый медальон с орлом.

Мы повесили его на следующее утро. К обеду перед салоном стояла очередь.

Аристократки записывались на месяцы вперёд. «Нежная леди Клэйборн» стала чем-то большим, чем парфюм: она стала символом, легендой, которую пересказывали в гостиных полушёпотом, потому что за этим ароматом стояла судьба девушки, которая из тени отцовского поместья восстановила «Цветок Клэйборн», заслуживший одобрение самого императора.

Марга стала главным парфюмером. Я назначила ей жалованье, от которого она сначала отказалась, потом покраснела, потом спросила, серьёзно ли я, потом села на тот же стул и снова молча просидела пять минут.

Кассия озолотилась на поставках сильфия. Цветы шли мне на парфюм, а люз стал самой ходовой специей в империи. Повара, кондитеры, даже аптекари заказывали его мешками, и Кассия едва успевала обрабатывать заказы. Её поля расширились вдвое, потом втрое. Она купила соседние земли, что когда-то принадлежали Глэю, и засеяла их новыми сортами. При нашей последней встрече она сидела в моём салоне, загорелая, в пыльных сапогах, и считала прибыль за квартал от продажи цветов в мой салон, покусывая кончик карандаша.

— Элея, — сказала она, подняв голову от тетради. — Ты помнишь, как мы в детстве строили шалаш у ручья? Из кривых жердей?

— Помню.

— Мы тогда спорили, кто будет королевой, а кто министром. Я хотела быть королевой, а ты сказала, что министром быть выгоднее, потому что у министра есть зарплата.

Я рассмеялась.

— Ты была права, — Кассия улыбнулась. — Зарплата лучше.

Тальвер возглавил сеть аптек. Его крем с розовой отдушкой пошёл в массовое производство. Двадцать банок превратились в двести, потом в две тысячи. Он протирал очки с той же привычной скрупулёзностью, но теперь за его спиной стояли три мастерские и штат из двенадцати помощников.