Книга Дикие сердца, страница 87 – Джессика Питерсон

— Как так?

— Она не стеснялась делиться мнением о нем. Мне было десять, когда она впервые назвала моего отца простофилей.

Я смеюсь.

— Простофилей?

— Ей можно поставить пять с плюсом за креативность в ругательствах. Но мне было десять, так что…

— Не круто. Это объясняет, почему ты прекратила с ним общаться. У тебя была только версия мамы. Она тебя растила.

— Точно. Я видела, как она напряжена, как она пытается совмещать родительские обязанности с работой. Она справлялась одна, а это, черт возьми, непросто.

— Сойер всегда говорит, что никогда в жизни не работал так усердно, как сейчас, будучи отцом-одиночкой.

— Ну да, я сочувствовала маме. Доверяла ее мнению. Думала, что есть веские причины, почему она так относится к папе. Она считала его придурком, и я тоже. И некоторые его поступки действительно были погаными. Но по мере взросления – да и прямо сейчас – я начинаю видеть другую сторону истории.

— Точно.

Ее голос снова становится хриплым:

— Теперь я знаю твою историю. И это заставляет меня многое переосмыслить.

Я откидываю голову назад, упираясь в дверь, и смотрю на балки потолка, тянущиеся вдоль коридора.

Моя душа переполнена. Так переполнена, что болит.

Но это чувство почему-то легкое; камень, давящий на грудь, исчез примерно в тот момент, когда Молли спросила меня о родителях.

Почему Молли такая чертовски милая? Такая открытая? Такая сообразительная, честная и искренняя?

Не помню, когда меня в последний раз спрашивали о прошлом.

Не помню, когда я сам хотел поговорить с кем-нибудь по душам.

Пол из твердой древесины врезается мне в ягодицы. Плевать. Я мог бы разговаривать с Молли вечно.

— Видишь? – Я сажусь чуть прямее. – Ты делаешь правильный выбор, решая сама, как относиться к Гаррету. Он бы гордился тобой. Это я больше всего любил в нем – он не боялся поступать по-своему, даже если его планы шли вразрез с мнением остальных.

— Он делал только то, что считал нужным, – медленно отвечает Молли. – В этом есть своего рода цельность. Я беру пример с него.

— Конечно, берешь, – бормочу я.

— Что это должно значить?

Это значит, что ты мне нравишься. Больше, чем должна бы.

— Ничего. – Я провожу рукой по волосам. Мне нужно еще пива.

Тихий звук льющейся воды заполняет тишину. Я завороженно представляю Молли, погружающуюся глубже в ванну. Она расслаблена, волосы собраны в пучок на макушке. Ее сиськи идеальны, круглые розовые соски выступают над поверхностью воды. Щеки и грудь раскраснелись. А ее киска… с раздвинутыми ногами она тоже была бы открыта…

— Эй, Кэш?

Я прочищаю горло в сотый раз.

— Да?

— Вода остывает. Я, наверное, готова вылезать. Можно попросить об одолжении? Моя одежда просто в ужасном состоянии. Не могла бы я взять что-нибудь твое? Просто чтобы дойти до дома? Я постираю и верну, как только закончу.

О. Боже.

Господи Иисусе, почему ты так меня искушаешь? Молли в моей рубашке? А если она не наденет лифчик? А если она не наденет трусики? Что бы я отдал за то, чтобы провести рукой по ее голому бедру? Я бы раздвинул ее ноги. Поласкал бы ее, собирая влагу на кончиках пальцев, чтобы помассировать клитор. Молли, будучи Молли, не стала бы скрывать свое удовольствие. Она бы стонала, сжимая мою рубашку, силясь притянуть меня ближе. «Не мучай меня, Кэш, – прошептала бы она. – Дай мне еще».