Книга Золотое наследие, страница 67 – Каролин Валь

Она сделала шаг вперед и одним глотком осушила свой бокал шампанского.

— Могу я передать это вам? – обратилась она к официанту, который принял у нее напиток. Я знал по опыту, как важно не просто бросить что-то на поднос, а проявить вежливость. Элли, казалось, тоже это понимала. Она всегда относилась к людям с уважением, словно каждый из них был нитью, связывающей ее с миром.

Непроизвольно коснувшись рукой ее спины, я заметил, как она слегка вздрогнула от моего прикосновения. А я был слишком слаб, чтобы противостоять своим чувствам.

Когда мы вошли в первую галерею, шум вокруг нас заметно стих. Здесь было гораздо меньше людей, так как все стремились посмотреть на более яркие полотна и насладиться обществом друг друга. Никто не искал скрытые тайны, настоящую причину, по которой мы оказались здесь, – искусство. Впервые я позволил себе внимательно рассмотреть выставленные картины. Это был современный абстракционизм выполненный акрилом на холсте. Я был в восторге от цветовой гармонии, созданной художником, и от эмоций, которые она во мне вызывала. Но в то же время это зрелище вызывало у меня странное беспокойство и тревогу. Отчего?

Элли медленно шла мимо огромной картины, занимавшей центральное место в зале. Остановившись у мягкой деревянной скамьи, она позволила картине полностью завладеть своим вниманием. Вскоре комнату покинули две пары, оставив нас наедине. Из невидимых динамиков доносилась тихая мелодия, а воздух был наполнен свежестью и ароматами цветов. Я подошел к Элли, ощущая непреодолимое желание быть ближе.

— Твои картины всегда что-то во мне пробуждали, – тихо произнесла она, не сводя глаз с полотна. – Конечно эти работы впечатляют, внушают уважение и наполняют энергией, но в твоих картинах, особенно в эскизах, всегда была эта особая, интимная грусть. Ты так искренне умеешь подмечать детали. Это трогает меня до глубины души.

Ее слова прозвучали как пощечина. Внутри меня что-то сжалось, и я почувствовал, как в горле образовался ком.

— Ты перестал рисовать, верно?

Отрицать было бессмысленно.

— Да.

— Почему?

— Я осознал, что это ни к чему не приведет. Это иллюзия. Нельзя оплачивать счета мечтами. – Слова были произнесены с горечью, а на губах будто остался привкус пепла.

— Ты бросил живопись из-за денег?

Ее разочарование обожгло меня, словно кислота. Мне показалось, что она осуждает меня, и это задело меня сильнее, чем я хотел бы признать. Черт! Она не имела права судить меня.

— Я знаю, тебе это трудно понять. У тебя ведь нет забот, – сказал я слишком резко. – Нет семьи, о которой нужно заботиться. Нет двух младших сестер, которые еще ходят в школу и живут в трехкомнатной квартире с родителями, которые работают на двух работах, чтобы свести концы с концами. Я был предоставлен сам себе после школы.

Беседа приняла опасный оборот, проникнув в самое сердце. Все происходило слишком быстро, слишком бурно, и я заметил, как ее руки сжались в кулаки.

— Ты прав. Я не могу представить, каково это – бороться за повседневные вещи, – мягко сказала Элли. – Но я знаю, каково расти в тени чужих амбиций. Когда родители всегда заняты мыслями о будущем, о работе, о том, что важнее тебя самого. Они рядом физически, но мысленно далеко: поглощены своими проектами, выпуском нового печенья, планами, встречами. Я не могу представить, как это – жить в постоянном страхе и тревоге. Но я понимаю, что значит, когда кажется, что все вокруг важнее тебя.