Книга Ты под запретом, страница 111 – Лена Бонд

Илья как-то сказал, что я сильнее, чем думаю. Что ж, скоро мы это проверим…

Я смотрю на своё отражение в зеркале и не узнаю себя. Неужели эта девушка с ярко накрашенными, но пустыми глазами и натянутой улыбкой — я?

Провожу пальцами по холодному стеклу, словно пытаясь пробиться к той, настоящей Полине, которая осталась где-то по ту сторону. Но я знаю — это бесполезно. Внутри меня зияет пустота, чёрная дыра, поглотившая всё живое. Моя душа, моё сердце, моя суть — всё выжжено дотла теми, кого я называла семьёй.

С того дня, как мы приехали в Москву, прошла неделя. Борис решил, что мы можем вернуться в «наш» дом, поэтому сейчас я стою в своей огромной комнате, которую теперь ненавижу всей душой. Я смотрю на стильный ремонт с дизайнерской мебелью и шёлковыми шторами и чувствую, как к горлу подкатывает тошнота. Каждый сантиметр этого пространства пропитан ложью. Каждая вещь кричит о фальши.

Первые несколько дней я не выходила отсюда, ничего не ела, ни с кем не говорила, пытаясь собрать осколки своей души. Спойлер: у меня ничего не вышло. Я не заходила в социальные сети и мессенджеры с момента возвращения. Никто из моих так называемых друзей даже не знает, что я снова в Москве. Впрочем, какая разница? Та Полина, которую они знали — беззаботная, улыбчивая девочка из богатой семьи, — умерла. Её больше нет и никогда не будет.

Но три дня назад всё изменилось. Вселенная, которая, казалось, окончательно отвернулась от меня, вдруг подарила мне смысл. Горький, ядовитый, но смысл.

Я случайно услышала разговор Бориса с Петром Иосифовичем Носовым — тем самым, к которому меня хотели отправить жить в Москву. Они говорили обо мне. Точнее, о моей... девственности.

— Пётр Иосифович, — елейный голос Бориса сочился фальшивой почтительностью, — наша семья чтит традиции. Полина — чистая, невинная девушка.

— Это хорошо, — голос Носова звучал удовлетворённо. — Вы же знаете, какие у нас правила. Павел — мой наследник, и его жена должна быть... как бы это сказать... нетронутой. Старомодно, конечно, но традиции есть традиции.

Я стояла за дверью, зажав рот рукой, чтобы не выдать себя. Они обсуждали меня как товар на рынке! Моя девственность стала предметом торга между двумя пожилыми мужчинами.

И знаете, что самое страшное? Я даже не удивилась. Наоборот, теперь всё встало на свои места. Вот почему Борис так взбесился, когда узнал, что я стала встречаться с Ильёй. Вот почему мама читала мне нотации по поводу ошибок юности и «неподходящего мне парня». Я могла «испортиться» и потерять свою ценность.

Ирония в том, что именно это и произошло. Как же я благодарна себе за то, что решилась в ту ночь отдаться Илье. Проклятой девственности больше нет, а значит я больше не предмет их убогой сделки. Я свободна.

Но это не всё. Я узнала ещё кое-что — породниться наши семьи хотели не просто так. Борис хотел «по-родственному» продать Петру Иосифовичу свой увядающий бизнес по завышенной цене и остаться там номинальным руководителем. Выгодно и очень удобно — меньше ответственности, больше денег. А я — всего лишь разменная монета в этой сделке.

Вернувшись в комнату, я сначала смеялась до слёз, до истерики. А потом плакала, долго и безутешно, выплакивая всю боль, всё разочарование, всю ненависть. Но это были последние мои слёзы. Я поклялась себе, что больше никогда не заплачу ни из-за Бориса, ни из-за мамы, ни даже из-за Ильи. Хватит.