Книга Пташка Барса, страница 173 – Ая Кучер

Сука. Тупо на азарте и желании пиздец устроить. Как же сложно, когда люди без мозгов.

Гляжу поверх голов. Тут не просто кипит. Тут гниёт. Жажда крови, азарта, самца, кто сильнее. Кто, блядь, круче.

И всё это под видом разборки за «пацана с заточкой».

Жжёт внутри, как от керосина. Сердце – не сердце, а мотор бешеный, тарахтит в груди, выжигая кислород.

— Ты тут прав, Молот, – произношу вслух, чётко, для всех. – Малой правила нарушил? Нарушил. Но и вы хуйню творите. Что за мода толпой на толпу? Сам не тянешь?

Последнее – уже тише, в лицо Молоту. Мне не надо его авторитет подрывать. Только напрямую озвучить.

Молот замирает. Он не просто бешеный. Он без тормозов. Сорвётся – понесёт. Втащит не потому, что должен, а потому что хочется.

Я рискую. Знаю. Суки знают. Даже Тим, что рядом встал, напряжён, будто понял: сейчас может полететь.

Молот из тех, у кого вообще в башке ни одного стоп-крана. Хочет – берёт в ту же секунду. Не нравится? Срывается и разносит всех.

Молот здесь дольше меня. Но из-за сорванного характера клуб ему не перешёл.

— Слышь, бля, – вскидывается Молот. – Ты меня трусом назвал?

— Нет, – качаю головой спокойно. – И не думал. Знаю, что ты пацана легко уложишь. Но все вопросы у нас решаются на ринге. Кто проебал проверку и не заметил заточку – получит лично от меня.

Гул в груди отдаётся, как бас в клубе. Сердце работает на пределе, но я – спокоен. Наружу ничего не пускаю. Только взгляд, прямой, без шараханий.

— Я его раздавлю. Он мертвец, – рычит Молот, глаза налились кровью.

Всё, включился. У него перед глазами не люди – мишени. А внутри – гремучая смесь ярости и кайфа. Он любит рвать.

— Если так решишь. Твоё право, – отзываюсь тихо. – Но на ринге.

Каждое слово даётся усилием. Не потому, что трудно говорить – а потому что каждое должно лечь точно.

Я не только с Молотом говорю, я со всеми. Со всей этой кипящей, еле сдерживаемой массой.

Мне не нужен хаос. Мне нужны правила. Свои, но правила. Потому что, если сейчас всё разнесут, – будут шмоны, изоляции, допросы.

А мне, сука, нельзя терять ни минуты. У меня режим – тоньше волоса. Свиданки, провоз, контроль на проходке – всё выстроено.

И сейчас одна гнилая драка может снести всё к хуям.

Кое-как дожимаю Молота. Смотрит в упор, скулы хрустят от сжатия. Но кивает. Грубо, резко, как удар в корпус. Типа, ладно. На ринге. Без говна.

Разворачиваюсь.

Толпа чуть шевелится, отступает. Воздух по-прежнему натянутый, как канат. Но уже не на разрыв. На выдержку.

Цепляю краем взгляда пташку. Сжавшаяся, худенькая, стоит, как мышь на пороге львиного вольера. За мной держится – и на том спасибо.

Тим смотрит издалека, готов в любой момент вмешаться. Но я пока рулю сам.

Пацан, что с заточкой, стоит в толпе. Бледный, как лист. Пот стекает по вискам. Губы дрожат, взгляд бегает, но держится.

Молодой. Горячий. И, сука, тупой. Лез туда, куда не просили. Хотел показать, что не мразь. А показал, что безмозглый.

Я подхожу к нему, не спеша. Шаги тяжёлые, будто по земле, что вот-вот взорвётся.

— Барс, – ко мне выходит Кобец. Главный из той группы. – Пацан сглупил. Пересрал. Молот его вызвал за неправильное слово. Первая ходка, двадцать лет.

— На биографию мне похуй, – отрезаю резко. – Меня интересуют правила. Которые он нарушил.