Книга Девушка для услуг, страница 79 – Сидони Боннек

Нас ждет накрытый стол. Та же самая тщедушная особа, лишь наполовину присутствующая в этом мире, берет на себя роль барменши. Я подхожу: здесь предлагают джин и виски. «Нет, спасибо, мне воды, пожалуйста». Есть также закуски и горячие сосиски. Через несколько минут у всех в руках появляются бокалы, голоса становятся громче, атмосфера почти непринужденная. Я в шоке от этого похоронного фуршета: мы находимся на самом дне пропасти. Но стоит спрыснуть происходящее несколькими глотками алкоголя, как жизнь возобновляется! Я прислоняюсь к стене около какого-то зеленого растения в кадке – мы с ним, можно сказать, друзья по несчастью. Мне хочется исчезнуть. Я вижу, даже не глядя, лица, жесты, силуэты, позы. Все эти скорбящие люди ходят взад-вперед, наклоняются над столом, отпивают из бокалов, беседуют, похлопывают друг друга по плечу, утирают слезы. Странное впечатление гармонии и единства… Возможно, это сходство, невольное подражание друг другу – результат того, что люди уже много лет живут в одной резиденции «Хидден-Гроув»? Сочувственные улыбки, печальные взгляды, склоненные головы. Внезапно у меня наступает прозрение. Их черты и жесты слагаются в некий молчаливый танец, продолжающийся с почти незапамятных времен. У всех, кого я тут вижу, есть нечто общее – невыразимое, но притом очевидное; каждый человек здесь является вариацией другого, лишь слегка измененной версией единого шаблона. Они – осколки одного зеркала. Вокруг меня медленно складывается пазл. Девушки-няни похожи на детей, которые похожи на родителей, которые все похожи между собой. У меня кружится голова. Я понимаю, что я – единственная посторонняя в этой живой картине.

И они знают, что я это знаю.

В их взглядах я читаю тихую угрозу: своя кровь держит крепко, от семьи не сбежишь.

Мы выходим из крематория. Каждый шаг – пытка. И что дальше? Тщедушная распорядительница держит в руках фарфоровую вазу с крышкой. Она приближается к родителям. Склонившись, передает им вазу и исчезает. Надо полагать, у нее еще много мертвецов, которых нужно превратить в пепел. Вазу несет Джеймс. Моника плачет. Нэла подходит ко мне и шепчет, что в урне лежит Льюис. Потому что это урна. Я не знаю такого слова – это как маленький гроб для праха. Есть даже выражение «погребальная урна», funeral urn. Это ей объяснили хозяева, когда рассказывали, как будет проходить церемония. Ей повезло, о ней заботятся. Джеймс и Моника со своим ребенком в урне идут вглубь кладбища. Мы все следуем за ними, один за другим, молчаливой процессией. У меня ощущение, будто я вхожу в запретный лес, населенный дубами, платанами, липами и еще какими-то деревьями, названия которых я не знаю… растительная пелена, словно сотканная гигантским пауком. На три метра вперед ничего не видно. Приходится раздвигать ветки, поднимать ноги, чтобы не споткнуться о корни; это как долгая загородная прогулка, только совершенно безрадостная. По обе стороны от тропинки через каждые двадцать метров открывается что-то новое: или кельтский крест, или могильный памятник в виде фортепьяно, или скромное потемневшее надгробие, окутанное влажным мхом. Природа – это незримая мощь, застывшая в печали; нас как будто поглотило, погребло, незаметно переваривает. Я вижу под землей Моргану, вижу корни, которые проникают в ее разлагающийся гроб и пронзают тело; представляю себе грибы, растущие из деревянной крышки рядом с ее ртом, как обещание пира в загробном мире; в ее теплых внутренностях копошатся черви, прокладывая в них ходы. Вся эта жизнь лакомится смертью, кормится ею. Смерть – неиссякаемый источник энергии.