Книга Хеллоу, Альбион!, страница 35 – Алексей Хренов

В итоге лётчиков выпускали почти промышленным способом — быстро и в приличных количествах, словно горячие пирожки в самый разгар южного сезона.

Впрямую взяток в школе, конечно, никто не брал. Это была Королевская авиация, а не восточный базар. Но жизнь, как известно, всегда богаче любых инструкций.

А договариваться Лёха умел. Этому ремеслу его научила не лётная школа, а вся предыдущая жизнь, где прямая взятка часто означала не помощь, а оскорбление. Никто, разумеется, не совал конвертов. Всё происходило куда проще и, можно сказать, по-английски.

Где-то можно было угостить человека хорошей сигарой. Где-то — просто посидеть после занятий и спокойно поговорить. А где-то — без хвастовства и позы рассказать, как всё это выглядело на самом деле, как видит человек, который там был.

И когда однажды вечером в пабе к столу инструкторов подошёл один знакомый нам австралиец с тремя бокалами пива, ему просто кивнули на лавку рядом. Лёха, конечно, всего лишь принёс стаканы — ничего особенного. Разговор сначала лениво крутился вокруг погоды, потом — вокруг традиций Королевских ВВС, затем как-то сам собой перешёл к политике, к войне в воздухе, к немцам, вошедшим в Париж, и к французам, которые сложили оружие.

Между делом выяснилось, что один из инструкторов всю жизнь мечтает попробовать настоящую кубинскую сигару, а не ту унылую дрянь, что продаётся в местной лавке.

На следующее утро Лёха, словно случайно вспомнив об этом, протянул ему небольшую плоскую коробку из светлого дерева.

— Трофейная, из Франции, — сказал он буднично. — Я сам не курю. Жалко будет, если она у меня в рюкзаке отсыреет. Табак, говорят, портится.

Инструктор повертел сигару в пальцах, понюхал, одобрительно крякнул… и коробку обратно уже не вернул.

Подумаешь, что пришлось заводить мотоцикл и гнать в Солсбери.

Тогда в пабе разговор естественно свернул на войну. Не хвастаясь, не рисуясь, просто и по делу наш герой рассказал про бои над Дюнкерком, подробно — про достоинства и уязвимости «Мессершмиттов», как они заходят на вертикали и как с этим бороться. Такие вещи слушали исключительно внимательно, и не потому, что нечего было сказать — просто далеко не каждый из них видел войну вблизи.

После этого отношение изменилось почти незаметно, но окончательно. Формально Лёха по-прежнему числился курсантом. Но в разговорах, в вопросах и в том, как на него смотрели, его уже тихо перевели в другую категорию — боевого лётчика со сбитыми немецкими самолётами.

В общем, постепенно Лёха сделал то, что умел лучше всего: наладил нормальные рабочие отношения с людьми. Через пару дней инструкторы его уже знали, понимали, чего от него ждать, и перестали смотреть на него как на странного иностранца с подозрительным чувством юмора.

И он подъехал к группе на «Спитфайрах».

После короткого инструктажа ему выдали стандартную бумагу, которую он не особенно внимательно прочитал, подписал — и на этом официальная часть закончилась. В один из вечеров, когда на стоянке было тихо, ему махнули рукой в сторону машины:

— Сиди, привыкай.

Лёха залез в кабину «Спита» и просидел там почти час. Просто сидел, двигал ручку, пробовал ход педалей, запоминал положение рычагов. Руки постепенно привыкали к компоновке, к расстояниям, к ощущению машины.