Книга Оревуар, Париж!, страница 42 – Алексей Хренов

Время стремительно утекало. Наш товарищ мысленно плюнул и зажал спуск, поливая длинной очередью толпу немецких зенитчиков. Автомат забился в его руках, разбрасывая пули не хуже зажмурившейся Ви, и Лёха, стиснув зубы, отчаянно пытался удержать его хотя бы в общем направлении зенитки, понимая, что теория закончилась, а практика, как всегда, оказалась злее и куда более беспощадной.

Жёстко клацнул затвор. Лёха склонился за деревом, выдёргивая пустой магазин и судорожно меняя его на полный.

Наступила звенящая тишина, в которой сразу слышно всё лишнее. Где-то за зениткой раздавались слабые стоны — неровные, злые, будто война ещё не решила, кого отпускать, а кого нет. Лёха наконец справился с магазином, взвёл затвор и осторожно выглянул из-за деревца, стараясь выглядеть частью пейзажа и не провоцировать судьбу.

Картина оптимизма не внушала.

Вокруг зенитки валялись тела, но их было как то мало на его взгляд, зато воздух стоял плотный, пропитанный запахом сгоревшего пороха и ещё чего-то такого, о чём лучше не думать.

Он решил, что на сегодня представление окончено, и собрался уже вылезти из-за дерева и глянуть на зенитку, как из-за штабеля ящиков хлопнула винтовка. Пуля чиркнула по коре над его головой — аккуратно, почти воспитанно, напоминая, что аплодисментов за его выступление не будет.

Лёха инстинктивно втянул голову в плечи и откатился в сторону, отметив про себя, что тишина, как и всё хорошее на этой войне, долго не живёт.

18 мая 1940 года. Где-то в полях в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Сначала обер-лейтенант Хорст Описц увидел пыль, медленно расползающуюся над дорогой широкой, ленивой полосой. Потом из неё стали выползать силуэты, и обер-лейтенант автоматически начал считать.

Один. Два. Три. Четыре.

Он прищурился, подождал ещё пару секунд, но больше ничего не появилось. Пока, отметил он про себя с осторожным оптимизмом.

И тут, почти сразу, без всякого предупреждения, застучала зенитка. Глухо, тяжело, с тем особым звуком, который ни с чем не перепутаешь. Вокруг танков начали вспухать разрывы, аккуратные и злые, будто кто-то методично расставлял фонтанчики земли на дороге.

Через несколько выстрелов первый танк вдруг выпустил густой дым, крутанулся влево и встал, как вкопанный. Ещё через полминуты и несколько выстрелов второй сделал то же самое, только этот просто застыл на месте, и над ним появилось пламя, видимое даже с расстояния в километр.

Обер-лейтенант опустил бинокль, не удержался и улыбнулся. С чувством выполненной работы он потянулся к рации и, не скрывая удовлетворения, доложил в дивизию о контакте с противником и двух подбитых танках. Голос у него был ровный, почти будничный, но внутри всё приятно мурлыкало.

Третий танк замер, будто наткнулся на непреодолимое препятствие.

Именно в этот момент, метрах в трёхстах, со стороны позиции зенитки раздалась заполошная стрельба — короткая очередь. Потом ещё одна. И ещё. Слух обер-лейтенанта с удивлением распознал голос немецкого пистолет-пулемёта. Кто там мог стрелять, совершенно искренне удивился командир разведчиков.

А затем зенитка вдруг замолчала.

И следом, с интервалом в несколько секунд, раздался одиночный выстрел из «Маузера».

Курт, до первых выстрелов лениво крутивший наводку двадцатимиллиметровки и разглядывавший приближающиеся танки в прицел, как витрину с дорогими, но совершенно бесполезными товарами, коротко глянул на командира, дождался одобрительного кивка — и одним прыжком буквально вылетел из броневика.