Онлайн книга «Оревуар, Париж!»
|
В административном бараке надрывался полевой телефон. Ординарцы бегали с записками. Связь то появлялась, то исчезала. Кто-то пытался дозвониться до соседнего аэродрома, кто-то — до штаба сектора. Линии были перегружены, провода звенели, как нервы Франции. Эмиль, как командир экипажа, отправился к телефону и после нескольких попыток всё же добился соединения с эскадрильей. Разговор получился коротким и нервным — срочно чините самолёт. После этого он остался на аэродроме сторожить дорогой американский аэроплан. — Иначе к утру мы тут даже следов на траве рискуем не обнаружить, — в сердцах высказался командир экипажа. Это прозвучало почти героически, если не учитывать степень разлада, поразившего французскую командную систему, словно раковая опухоль. Лёха же, сопровождаемый Анри, решил использовать стихийно возникшее окно безделья, выяснить свой актуальный статус в бардаке французской авиации и заодно попробовать ещё раз дойти до советского посольства. От Ля-Бурже до города ходили пригородные поезда Северной железной дороги, до Gare du Nord, а оттуда было недалеко и до его парижских целей. Они забрались в вагон, где вперемешку ехали военные, женщины с узлами, деловые господа с портфелями и ещё миллион странных персон из всех углов французской жизни. Анри задумчиво произнёс: — Какие у тебя планы в Париже? — Очень хороший и своевременный вопрос, Анри! Я ещё над ним не думал! — смеясь, ответил Лёха. — Ну… если у тебя будет время… — замялся Анри, затем решился и, смущаясь, продолжил: — Пойдём сходим в Мулен-Руж… И, неправильно истолковав удивлённое выражение лица нашего героя, стрелок поспешил пояснить: — Нет, не волнуйся! У меня там есть связи и деньги, нас пустят! Паровоз дал свисток, поезд дёрнулся и покатил к столице, которая ещё жила, ещё светилась витринами и ещё делала вид, что никакой войны нет и в помине. 21 мая 1940 года. Рейхсканцелярия. Берлин. А несколькими днями ранее… Альфред Розенберг, руководитель Управления внешней политики НСДАП и уполномоченный фюрера по надзору за мировоззренческим воспитанием партии, стоял чуть в стороне от длинного стола, прижав руки к бокам, будто ему только что выдали погоны. Военным он не был — форму носил партийную, а власть его была идеологической. В присутствии старых партийных хищников он всегда чувствовал себя неуютно — прибалтийский немец, интеллектуал среди грубых ветеранов путчей. Формально — рейхсляйтер, идеолог, архитектор мировоззрения. Фактически — человек, которому каждую неделю приходилось бороться за реальное влияние и доказывать, что он полезен не только как автор трактатов. Адольф Гитлер остановился у карты Франции. Он любил карты. Они позволяли передвигать будущее одним пальцем. — Розенберг, как продвигается ваша культурная миссия? Что с ценностями Франции? Вопрос прозвучал почти рассеянно, как если бы речь шла о текущих поставках. Но пауза после слов была слишком точной, чтобы считать её случайной. Розенберг слегка поклонился. — Мой фюрер, ещё до начала кампании наши агенты влияния вовремя внедрили французским чиновникам мысль о необходимости эвакуации крупнейших произведений искусства. И те, сами того не осознавая, действовали по предложенному нами плану. Основные ценности вывезены из Лувра в три замка. |