Книга Оревуар, Париж!, страница 83 – Алексей Хренов

Профессор медленно потерял речь, сглотнул и с трудом нашёл её снова.

— Простите?

— Ему при первом же порыве стаксель вырвет к чёртовой матери, грот ляжет, а команда окажется в воде, — продолжил Фукс спокойно. — Это не живопись, сэр. Это явное нарушение морской дисциплины.

Профессор задохнулся.

— Это Клод Лоррен!

— Прости сэр, не знаком.

— Клод Лоррен! Один из величайших французских мастеров XVII века! Он создал канон морского пейзажа!

Фукс ещё раз осмотрел картину.

— Тогда всё ясно. Француз! Это многое объясняет. Явно служил во флоте противника.

Конец мая 1940 года. Управление внешней политики НСДАП , центр Берлина.

Розенбергу представили его «швейцарских делегатов» в один из тех серых берлинских вечеров, когда воздух в кабинете был плотнее идеологии.

Первым вошёл доктор Герхард фон Шпангель. Узкое лицо, аккуратная бородка, пенсне. Диссертация о «германском духе в тосканской школе» лежала в основе его уверенности в себе. Он говорил о Леонардо так, будто тот просто не успел вовремя осознать собственную арийскую сущность.

Следом стоял обер-лейтенант Отто Кноблох — инженер, прошедший Голландию, с практическим взглядом на мир. Для него картины были предметами, которые либо стоят, либо их перевозят. Третьего состояния не существовало.

— Господа, — произнёс Розенберг, сложив пальцы домиком. — Французское культурное наследие требует внимания. Особого внимания.

Шпангель слегка поклонился.

— Мой рейхсляйтер, речь идёт не просто о повышенном внимании к сохранности объекта. Мы имеем дело с визуальным воплощением ренессансной метафизики северной духовной дисциплины, инкорпорированной в латинский пластический язык.

В кабинете стало тихо.

Кноблох моргнул.

Розенберг сглотнул.

— Разумеется, — сказал он осторожно. — Именно это я и имел в виду.

Шпангель продолжил:

— В «Джоконде» заложен принцип арийского психологического самообладания, замаскированный под латинскую мягкость. Это тонкий синтез косвенного влияния стандартизованной внешности на субъектность внутреннего мира сущности.

Розенберг кивнул, хотя его взгляд слегка остекленел.

— Синтез… вот-вот. Безусловно.

Он помолчал, затем внезапно спросил:

— Доктор фон Шпангель… а вы не еврей?

Шпангель вздрогнул.

— Что вы, нет, херр рейхсляйтер. Моя мать из Страсбурга. Отец — из Восточной Пруссии.

— А… — Розенберг прищурился. — И в роду не было?

— Нет, мой рейхсляйтер.

— Откуда же тогда вы это знаете?

Фон Шпангель на секунду растерялся.

— Я… изучал итальянский Ренессанс пятнадцать лет.

Розенберг облегчённо выдохнул.

— Ренессанс! Натюрлих! Действуйте. Я всегда так говорил.

Он повернулся к Кноблоху.

— А вы?

— Я обеспечу, если потребуется, — коротко ответил обер-лейтенант.

— Культурно?

— По обстоятельствам.

Розенберг кивнул.

— Европа должна быть спасена.

— Разумеется, — ответил Шпангель.

— Безусловно, — добавил Кноблох.

И оба покинули кабинет, каждый уверенный, что именно он понимает происходящее лучше остальных.

Розенберг остался один, посмотрел на карту Франции и пробормотал:

— С кем приходится работать! Визуальное воплощение… дисциплины.

25 мая 1940 года. «Мулен-Руж», площадь Пигаль, Париж.

Дальше всё пошло по классической траектории падения цивилизаций — плавно, с достоинством и без тормозов. Они покатились по наклонной красиво и глупо.