Книга Оревуар, Париж!, страница 84 – Алексей Хренов

Красная мельница крутилась так, будто никакие немецкие танки не имели к ней отношения. Площадь жила своей нервной, нарядной жизнью. Фонари горели ярче обычного, словно старались перекричать новости. Витрины сверкали, каблуки стучали по мостовой, таксисты ругались с достоинством.

Из Мулен-Руж на площадь Пигаль их вынесло в бар у бульвара Клиши, где официант смотрел на посетителей с выражением врача приёмного покоя. Оттуда — в подвальный джаз-клуб. Музыканты играли, будто лично защищали Париж. Рояль дрожал, саксофон стонал, штукатурка летела вниз, а музыка шла вперёд, не оглядываясь.

Потом было кабаре попроще. Там девушки не намекали. Они там напряжённо работали.

Анри пил за Францию — широко и искренне, будто именно от его бокала зависела оборона страны.

Кокс пил за любовь со страшной силой. За страшную силу пришлось выпить отдельно и несколько раз.

Потом они выпили за авиацию. За всех истребителей и бомбардировщиков по очереди и отдельно.

Потом — за то, чтобы у бошей крылья поотваливались.

Потом — …

Где-то между третьей и тридцать третьей стратегической рюмкой Кокс уже с заметным акцентом рассказывал кому-то за столом:

— Я надеялся увидеть её сегодня. Высокая. Светлая.

— Просто американка, — сказала танцовщица, не переставая подтягивать стащенные Коксом чулки.

Это прозвучало коротко, безжалостно и окончательно. Как штамп в паспорте.

После полуночи география распалась. Монмартр и центр поменялись местами, мосты размножились, а таксисты стали философами. Был спор о том, платят ли австралийцы больше, чем французы, и если да — то в какой валюте. Был мост через Сену. Была драка — короткая, нелепая и абсолютно обязательная — Анри с Коксом почти победили, но раздались свистки полиции, и они вынужденно отступили с поля боя.

Потом у Кокса наступил туман.

Утром Кокс открыл глаза.

Потолок был незнаком. Слишком высокий для отеля и слишком хороший для публичного дома. Голова гудела, как мотор, который всю ночь работал без охлаждения и совести.

Он приподнялся.

Анри лежал на полу и спал с выражением человека, выполнившего всё, что мог, и немного больше.

В углу стояла гипсовая фигура — без рук, но с выражением глубокого внимания к их человеческим слабостям.

Из кухни вышел мальчишка лет семи. Посмотрел на Кокса спокойно, без страха и без удивления.

— Ты Кокс?

Лёха удивился.

— Откуда ты меня знаешь?

— Вы вчера кричали во дворе, что вы Кокс, капитан и герой, и что наши всё равно победят.

Анри во сне что-то пробормотал. Возможно, соглашался.

Кокс провёл ладонью по лицу.

— Где мы, не знаешь, случаем?

— У нас в студии. Мой папа — скульптор. Он сказал, надо спасать лётчиков — они полезные люди.

Через окно виднелся кусок крыши. Если прищурить один глаз и подержаться за стену — угадывался Лувр.

Они оказались всего в нескольких кварталах от него. И в нескольких жизнях от вчерашнего вечера.

Кокс медленно сел. Голова трещала, Париж дышал, а день явно собирался быть длинным.

Конец мая 1940 года. Управление разведки Люфтваффе, Берлин.

Геринг, в силу характера, веса и должности, встретиться с «посланниками по вопросам живописи» не сумел. Во-первых, у него были дела стратегического масштаба. Во-вторых, ему как раз привезли из Астрахани ящик чёрной икры, который нужно было немедленно оценить с точки зрения способности служить интересам рейха. В-третьих, он просто считал, что картинами должны заниматься люди попроще.