Книга 700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция, страница 94 – Алексей Хренов

И тогда Лёха решил, что в такие моменты ничего не нужно выдумывать. Достаточно просто не мешать собственному желанию делать то, для чего оно, собственно, и придумано.

Утром Мадлен — имя её звучало красиво даже когда человек ещё не проснулся, — заявила, что им непременно нужно сфотографироваться вместе. Лёха, будучи чужд всяких лётных предрассудков и прочих суеверий, просто согласился и даже неожиданно для себя добавил:

— Я тоже так думаю. И лучше сразу несколько раз. Вопрос в одежде или без?

Мадлен прищурилась, оценивающе, как человек, который только что получил разрешение на эксперимент:

— Мне не страшны оба варианта. Я навела порядок там, где он мешает этой твоей — как её — «авиадинамике». Как я тебе больше нравлюсь?

— Думаю, я пойду на компромисс. — Он подумал секунду, ровно одну, словно художник прикидывающий композицию, и кивнул, — Хочу, чтобы ты была в резиновых сапогах и белых перчатках. И обязательно шляпка с вуалью, иначе будет смотреться ужасно вульгарно.

Тут стоит сделать маленькое лирическое отступление, чтобы стало понятно, откуда в лётной столовой взялось это фантастическое слово. Всё началось с глупости. Лёха, дурачась, укатал одну из столовых барышень и, смеясь, дунул прямо в лишнюю растительность подмышки девушки, закинувшей руку за голову, заметив, что это мешает аэродинамике. Фраза оказалась на удивление живучей, превратившись в «авиадинамику». С открытыми платьями и летним настроением она быстро превратилась в негласную инструкцию, заметно приблизив местных дам к стандартам будущего века.

Правда, у прогресса нашлись границы. Опасная бритва, приблизившись слишком близко к стратегически важной зоне бикини, встретила решительное и возмущённое сопротивление. Там модернизация была объявлена нежелательной, вредной и отложенной на неопределённый срок.

Мадлен рассмеялась и, ни капли не удивившись, ответила:

— Хорошо. А ты тогда будешь в своих ужасных берцах, чёрной маске и в лётном шлеме, а потом я повяжу тебе бантик, сам догадаешься куда!

Лёха заржал, решив, что утро началось конечно неправильно, но весьма перспективно и многообещающе.

10 мая 1940. Аэродром около города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», Франция.

Он шёл третьим в звене — в общем-то почти по собственному желанию, и это его устраивало. После месяцев, когда сперва приходилось болтаться наблюдателем, глядя на войну в Польше словно со стороны, а потом и вовсе числиться адъютантом в Вене, таская бумаги и исполняя чужие приказы, ему хотелось только одного — летать и воевать. Не высматривать с высоты вражеские колонны, скопления пехоты и тягачи с орудиями, не передавать по радио сухие донесения и не стоять у кого-то за спиной, а быть в строю, видеть цель и самому решать, когда нажимать гашетку.

Пока ещё замыкающий, третий в звене пикировщиков, он воспринимал это как возвращение к нормальной войне — такой, какой он её понимал и какой ждал.

Первое, что он увидел, выйдя из пикирования, было пламя и пустота впереди. Один «Юнкерс» уже лежал внизу, горел широко и спокойно, как костёр, которому некуда торопиться. Второго не было вовсе — только в небе ещё висело короткое, ослепительное воспоминание о взрыве, после которого от самолёта остались лишь разлетающиеся обломки, не способные ни лететь, ни воевать, ни оправдываться.