Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 91 – Алексей Хренов

Первым он вызвал Васю Землянского, прозванного «фарманщиком» за недавние полёты на «Фарман-Голиафе». Землянский попытался оправдываться, но Слюсарев сразу сбил тон, дав понять, что никакие «Дык… Сидор Васильевич…» тут не пройдут и геройствовать нечего, иначе известные товарищи поедут в Союз. Вася сник.

Следом ответ держали Мазуха и Камонин — стоявшие по стойке «смирно», покрасневшие, но упрямо смотревшие в землю. Слюсарев вздохнул и сказал, что всё понимает, но людей и патронов у нас катастрофически мало.

* * *

И тут снова пришёл вызов. Китайцы просили повторить атаку на корабли на реке. Техслужба заправляла машины, как проклятые, и наконец-то, в третий раз за день, выдала боеготовый самолёт с подвешенными шестью сотками в бомболюке. Хрюкин посмотрел на свои измученные экипажи, вздохнул и, повернувшись к штурманам, спросил:

— Как говорит товарищ Хренов, есть желающие прокатиться в шарабане и вручить японцам пакетик леденцов?

Иван Сухов, бессменный штурман эскадрильи, взглянул на командира, кряхтя поднялся с сухой травы и стал отряхиваться. Хрюкин кивнул.

На третий за день вылет у него язык не повернулся приказать кому-то из лётчиков, и он просто назначил самого себя.

Начало июля 1938 года. Аэродром около города Ханькоу.

У ангара технической службы идущий к самолёту Хрюкин и плетущиеся за ним Сухов в компании со стрелком столкнулись с топающим на вылет экипажем Хренова.

— Физкульт-привет, сухопутному начальству, — улыбнулся он и подстроился в шаг рядом с Хрюкиным, будто они сейчас шли не на вылет, а на зарядку перед завтраком. Лёхин штурман поддержал командира, изобразив отдание чести, приложив ладонь к шлемофону. С болтающимся под задами парашютом это выглядело довольно забавно, если не принимать в расчёт усталость обоих экипажей.

Хрюкин глянул на Лёху исподлобья и довольно мрачно и невольно подумал, что, похоже, Алексей Хренов не умеет унывать даже в таком дурдоме.

У угла ангара, в тени от обшарпанной стены, командиры со штурманами остановились, обсуждая предстоящий вылет. Воздух дрожал от жары, пахло бензином, маслом от горячих двигателей прогретых СБ.

Хрюкин порылся у себя под комбинезоном и вытащил из потайного кармана тёмную, чуть потёртую фотокарточку. На ней — миловидная темноволосая женщина с мягкой улыбкой и двое маленьких детей, несколько испуганно прижавшихся к ней.

— Поля, с мелкими, — произнёс он негромко, голосом, в котором у лётчика слышится что-то нежное и страшно далёкое. Хрюкин отвернулся, глядя куда-то прочь, потом спрятал карточку обратно под комбинезон. — Твои-то пишут?

— Мне некому, — сказал Лёха просто и развёл руками. — Я ж из детдома, а жениться так и не успел. Или не сумел.

Хрюкин посмотрел на него долгим взглядом, полным искреннего, человеческого участия.

— Это ты зря, Лёша… — произнёс он почти строго. — Человек без своих — как самолёт без штурвала. Ладно… — он встряхнул головой, возвращаясь к делу. — Как мы эту «Барыню» ловить будем?

Для читателя, непосвящённого в тонкости участия советских лётчиков в китайской кампании 1938 года, нужно сделать пояснение. Впервые увидев над Ханькоу необычные бипланы истребительной авиации флота — тип И-95 Nakajima A4N, аналоги советских И-15, — и их смену, монопланы И-96 Mitsubishi A5M, близкие к советским И-16, наши лётчики решили, что японцы протащили к среднему течению Янцзы один из своих авианосцев, до этого действовавших вдоль побережья Китая. С того дня и началась охота на загадочную «Барыню» — так в сводках назвали этот предполагаемый авианосец.