Книга Запах маракуйи. Ты меня не найдешь, страница 117 – Татьяна Никольская

— В парке. Фестиваль какого-то мороженого. Пытка.

— А, ну да, веселись! — она смеётся, и смех звучит фальшиво. — Слушай, я просто хотела проверить… как ты? После открытия? Всё в порядке?

Она спрашивает это уже в пятый раз за неделю. Как будто ждёт, что я вдруг лопну и вылью ей какую-то страшную тайну.

— Всё в порядке, сестрёнка. Скучно, но в порядке. Спасибо, что беспокоишься.

— Я всегда беспокоюсь, — говорит она, и на секунду фальшь слетает, обнажая искреннюю, сестринскую тревогу. Потом она снова натягивает маску веселья: — Ладно, не буду мешать веселиться! Целую!

Она отключается. Я медленно опускаю телефон, чувствуя лёгкое головокружение. Не от жары. От этого разговора. От ощущения, что все вокруг — и город, и люди, и даже сестра — играют в какую-то непонятную мне игру, правила которой я не знаю.

Я поднимаю взгляд, чтобы отвлечься, и мой взгляд, скользя по мельтешащей толпе, натыкается на островок относительного спокойствия у края главной аллеи. Возле киоска с лимонадами.

Светлые кудри.

Они блестят на солнце точно так же, как в Анталье. Но сейчас это не просто цвет. Это — наклон головы. Манера откидывать волосы назад движением кисти. Это — профиль.

Катя.

Сомнений нет. Это не мираж, не игра света, не похожая девушка. Это — она. Живая. Реальная. В белом льняном платье, с сумкой через плечо. И она не одна. Рядом с ней — современная, лёгкая коляска. Она что-то говорит, наклоняясь к ней, и на её лице я вижу выражение, которого никогда не видел раньше — мягкую, сосредоточенную нежность.

Всё внутри замирает. Звуки парка глохнут, превращаясь в глухой, равномерный гул в ушах. Сердце не бьётся — оно замерло, превратившись в комок льда где-то в районе горла. Коляска. У неё ребёнок.

Мысль не успевает оформиться, не успевает принести с собой ни шока, ни ревности, ни боли. Есть только одно инстинктивное, животное побуждение: дойти.

Я отрываюсь от своей группы, даже не оборачиваясь. Просто иду. Сквозь толпу. Моё тело действует само, обходя людей, не сводя глаз с той точки. Она поправляет полог коляски, и в этот момент поворачивается лицом ко мне. Я вижу её глаза. Голубые, ясные. Узнаю. Узнаю мгновенно, через все метры и всех людей, отделяющих нас.

Наши взгляды встречаются.

В её глазах нет испуга. Есть… оцепенение. Шок, переходящий в ужас. Она замирает, как лань, почуявшая охотника. Её рука инстинктивно ложится на ручку коляски, в защитном жесте.

Я делаю шаг вперёд. Ещё один. Между нами уже не больше двадцати метров. Я вижу бледность её лица, напряжённую линию губ. Она видит меня. Знает, что это я.

И в этот самый миг между нами, словно по злому умыслу судьбы, проносится стайка подростков. Они кричат, смеются, толкаются, размахивая яркими стаканчиками мороженого. Оранжевые, салатовые, розовые пятна мелькают перед глазами, закрывая её. Я пытаюсь обойти их, оттолкнуть, но они несутся, как развязавшийся табун, плотной, неодолимой стеной.

Три секунды. Пять. Они проносятся.

Я останавливаюсь, переводя дыхание, смотря сквозь рассеивающуюся толпу туда, где только что стояла она.

Пусто.

Киоск с лимонадами. Скамейка. Проходящие мимо люди. Никаких светлых кудрей. Никакого белого платья. Никакой коляски.

Она исчезла. Буквально растворилась в воздухе. Как будто её и не было.