Книга Запах маракуйи. Ты меня не найдешь, страница 60 – Татьяна Никольская

Каждое слово — гвоздь, вбиваемый в крышку моего гроба. Гроба, в котором должен лечь Демир, удобный и послушный наследник. А Дамир… Дамир должен умереть.

— Идеальный выбор? — я заставляю себя рассмеяться, и звук выходит горьким, рваным. — Как твой был идеален? Ты женился на русской, на матери. Она тоже была скалой? Или всё-таки ветром, который ты так и не смог поймать?

Глаза отца сужаются до щелочек. В них вспыхивает та самая старая, незаживающая рана, о которой в этом доме никогда не говорят.

— Не смей, — шипит он тихо, но так, что по коже бегут мурашки. — Не смей сравнивать. Я любил твою мать. Любил безумно. И это безумие разбило нас. Потому что скала и ветер не могут быть вместе! Одна должна уступить! Или сломаться! Я не позволю тебе повторить мою ошибку. Не позволю тебе измучить себя этим… этим вечным выбором, этой раздвоенностью. Выбери что-то одно, Демир! Раз и навсегда! Выбери стабильность. Выбери силу. Выбери Сельму.

— Твоя скала разбила нашу семью! — выкрикиваю я, и слова, годами копившиеся где-то глубоко в грудной клетке, вырываются наружу, жжёные и острые. — Не ветер. Не её русская «непредсказуемость». Твоя гордость! Твоё нежелание уступить, понять, принять! Ты сломал её! А потом отправил меня, ребёнка, метаться между двумя берегами, как этот проклятый паром по Босфору! И теперь ты хочешь, чтобы я построил такую же тюрьму для себя? Из «правильного» выбора и «идеальной» партии?

Мы стоим, тяжело дыша, разделённые ковром и тридцатью годами молчаливого взаимного обвинения. В его глазах бушует буря — ярость, боль, непоколебимая уверенность в своей правоте.

— Выйди, — говорит он, наконец, обрывисто. Его голос садится. — Выйди и остынь. И подумай, чего ты хочешь на самом деле. Мечтаний ветреной девочки или будущего, которое я предлагаю.

Я не говорю ничего больше. Разворачиваюсь и выхожу, хлопнув дверью так, что дребезжат стёкла в буфете. Всё тело трясётся от невысказанной ярости и беспомощности. Он не слышит. Он никогда не слышит. Он просто диктует.

Мне не хватает воздуха. Не этого, спёртого, пропитанного прошлым. Настоящего, солёного, босфорского.

Я выхожу на широкую террасу, что опоясывает дом с видом на воду. Ночь тёплая, влажная. Огни Азии мигают на другом берегу, такие близкие и такие недостижимые. Я хватаюсь за холодный каменный парапет, пытаясь вдохнуть полной грудью. Но воздух не идёт.

И тут я вижу Катю.

Она стоит в тени дальнего угла террасы, обхватив себя руками, хотя ночь тепла. Смотрит не на огни, а в тёмную воду, как будто ищет в ней ответы. Силуэт её в простом платье кажется хрупким и бесконечно одиноким. Она сбежала. От тяжести этого дома, от наших взглядов, от того давления, которое ощущается даже в воздухе. Как и я.

Я подхожу, и она слышит шаги, вздрагивает, оборачивается. В свете, падающем из гостиной, её лицо бледное, а глаза огромные. В них нет страха при виде меня. Есть усталость. И вызов. Всегда этот чёртов вызов.

— Не можешь уснуть? — спрашиваю я, и мой голос звучит хрипло.

— Воздух здесь… другой, — говорит она, снова отворачиваясь к воде. — Тяжёлый. Им трудно дышать.

— Знаю.

— Твой отец… — она запинается. — Он впечатляет.

— Он душит, — поправляю я грубо.

Она кивает, как будто понимает. Возможно, и понимает.

— А та девушка… Сельма. Твоя невеста?