Книга Ты опоздал, любимый, страница 19 – Юлий Люцифер

Не «это неправда».

Не «ты не так поняла».

Понятно.

— То есть ты даже не будешь отрицать? — спросила я.

Мама медленно опустилась на стул. Не устало, не виновато. Скорее так, как садятся люди, которым предстоит тяжелый, но, по их мнению, необходимый разговор.

— Я пришла к нему, да, — сказала она.

Во мне будто что-то лопнуло.

Я засмеялась. Коротко. Без радости.

— Господи. Ты даже не представляешь, как сильно я хотела, чтобы он соврал.

— Лера…

— Нет, давай без «Лера» сейчас. Давай как взрослые. Ты пришла к мужчине, которого я любила, и сказала ему, что я беременна от другого?

Мама закрыла глаза на секунду.

— Да.

— И что у меня опухоль?

Она открыла глаза.

— Да.

Я вцепилась в край стола так сильно, что заболели пальцы.

— Зачем?

Тишина.

Я чувствовала, как во мне поднимается ярость — не истеричная, не громкая, а та тяжелая, взрослая ярость, которая рождается из окончательного понимания: тебя предали не в порыве, не случайно, а сознательно.

— Я спросила: зачем?

Мама посмотрела на меня снизу вверх. И в ее взгляде не было раскаяния. Только тревога. Усталость. И — хуже всего — убежденность.

— Потому что я видела, к чему все идет, — сказала она.

Я уставилась на нее.

— К чему?

— К беде, Лера.

— К беде? — переспросила я тихо. — То есть твоя версия спасения от беды — это прийти к моему мужчине и солгать ему про меня все самое отвратительное, что можно придумать?

Она резко поднялась.

— Я солгала не «все самое отвратительное». Я сделала то, что должна была, потому что видела его лучше, чем ты!

— Ты не имела права.

— Имела! — отрезала она так резко, что я даже отшатнулась. — Потому что ты уже перестала быть собой рядом с ним!

Воздух в кухне стал плотным.

Мы смотрели друг на друга, как чужие.

— Объясни, — сказала я.

Мама провела ладонью по лицу, будто собирая себя.

— Хорошо. Объясню. Ты хочешь честно? Будет честно. Я смотрела на тебя в последние месяцы с ним и не узнавала свою дочь. Ты худела. Ты не спала. Ты плакала в ванной, думая, что я не слышу. Ты отменяла встречи, бросала работу, жила от его звонка до его звонка. Ты была как человек на капельнице — только вместо лекарства у тебя был он. И каждый раз, когда вы ссорились, ты рассыпалась. Каждый. Раз.

Я молчала.

Потому что все это было правдой.

Но правда не всегда оправдывает преступление.

— Это называется любовь, мама? — спросила я. — Или, по-твоему, все, что сильнее привычки, уже болезнь?

— Не любовь, — сказала она жестко. — Зависимость. А я уже один раз видела, чем заканчиваются такие «любови».

Я застыла.

Секунда. Две.

Потом поняла.

— Ты сейчас про отца?

Мама отвела взгляд.

И это было ответом.

Мой отец ушел, когда мне было девять. Не к другой женщине — к другой жизни. Уехал, исчез, иногда звонил, потом перестал. От него осталась пара фотографий, фамилия и мамина вечная убежденность, что мужчины, от которых у женщин подкашиваются ноги, никогда не приносят ничего, кроме разрухи.

Я всегда знала, что она не простила его до конца.

Но не знала, что однажды она перепутает мое сердце со своим прошлым.

— Ты увидела в Даниле не его, — сказала я медленно. — Ты увидела папу.

— Я увидела мужчину, рядом с которым ты перестаешь быть целой.

— И поэтому решила добить меня сама?

Мама сжала губы.

— Я решила убрать его из твоей жизни, пока он не сделал то, что все равно сделал бы.