Книга Ты опоздал, любимый, страница 21 – Юлий Люцифер

Она медленно села обратно на стул.

Старше. Меньше. Уставшая.

Но я больше не могла смотреть на нее так, как раньше. Не могла мысленно возвращаться к образу женщины, которая всегда знает лучше. Потому что иногда это «знаю лучше» оказывается просто красиво одетым насилием.

Я отошла к окну.

За стеклом был ночной двор, несколько темных окон напротив, качели, которые кто-то забыл остановить и теперь они едва двигались от ветра. Обычная ночь. Обычный дом. И совершенно не обычная правда.

— Ты хоть понимаешь, что было со мной потом? — спросила я, не оборачиваясь.

За спиной долго ничего не было слышно.

Потом мама тихо сказала:

— Я видела.

Я резко повернулась.

— Видела? Ты видела?! Тогда почему молчала? Почему не сказала? Почему не призналась, когда мне было хуже всего?

Она вскинула голову, и в ее голосе впервые прозвучало не упрямство, а что-то похожее на отчаяние:

— Потому что тогда ты бы меня возненавидела!

Я засмеялась. И это прозвучало страшно даже для меня.

— А сейчас, думаешь, лучше?

Мама заплакала уже открыто.

Настоящими слезами. Тяжелыми. Сорванными.

— Я боялась тебя потерять, — прошептала она.

— Так ты и потеряла.

После этих слов в кухне стало тихо так, что я услышала, как тикают настенные часы.

Тик.

Тик.

Тик.

Как будто время с удовольствием фиксировало момент, когда между матерью и дочерью разверзлась пропасть, которую уже нельзя будет закрыть словами про заботу.

Телефон на столе завибрировал.

Я посмотрела на экран.

Артём.

На секунду захотелось не брать. Потому что я уже не чувствовала себя человеком, который имеет право разговаривать с хорошими мужчинами. Но потом поняла: если не возьму, это будет еще одной формой бегства.

— Да, — сказала я, выйдя в коридор.

— Ты дома? — его голос был ровным. Слишком ровным.

— У мамы.

Небольшая пауза.

— Понял.

Я прислонилась к стене.

— Ты звонишь проверить, жива ли я?

— В том числе.

Я закрыла глаза.

— Жива.

— Это радует.

И снова эта его манера — не давить, не спрашивать лишнего, оставлять пространство. Сегодня она резала больнее, чем если бы он сорвался.

— Артём… — начала я.

— Не надо, — сказал он мягко. — Не сейчас. Я не звоню за разговором о нас. Я звоню узнать, нужно ли тебя забрать оттуда.

Я посмотрела в сторону кухни, где все еще плакала моя мать.

— Нет.

— Точно?

— Да.

Он немного помолчал.

— Хорошо. Тогда просто скажу одну неприятную вещь.

Я устало прикрыла глаза.

— Давай. Сегодня вечер неприятных вещей.

— Не принимай решений этой ночью. Ни про меня, ни про него, ни про мать. Ночь всегда делает боль умнее, чем она есть.

Я невольно выдохнула.

Это была очень Артёмовская фраза. Спокойная, точная, взрослая. И оттого почти невыносимая.

— Ладно, — сказала я.

— И еще, Лера.

— Что?

— То, что тебя предали, не делает тебя виноватой перед всеми сразу.

У меня сжалось горло.

Он попал точно туда, куда я сама боялась смотреть. Потому что да — именно так я и чувствовала. Виноватой перед Данилом за то, что не узнала правду раньше. Перед Артёмом — за то, что в такой вечер думаю не о нем. Перед матерью — за то, что называю вещи их именами. Даже перед собой — за то, что до сих пор не стала «достаточно выздоровевшей».

— Спокойной ночи, — тихо сказал он.

— Спокойной…

Он отключился.

Я еще несколько секунд стояла с телефоном в руке, глядя в темный коридор, а потом вдруг поняла, что именно этого мне сейчас невыносимо хочется — чтобы кто-то хотя бы один раз не требовал от меня немедленного решения.