Книга Ты опоздал, любимый, страница 23 – Юлий Люцифер

В зеркале была женщина с припухшими глазами, бледной кожей и тем выражением лица, которое появляется, когда человек слишком быстро постарел на несколько внутренних лет.

— Ну и кто ты теперь? — спросила я отражение.

Отражение промолчало.

Как и следовало ожидать.

Кофе я не хотела, есть — тоже, но слова Артёма почему-то упрямо крутились в голове: Просто поешь. И именно из-за этой простой, почти бытовой заботы захотелось на секунду прислониться лбом к холодильнику и разреветься.

Потому что Данил всегда был про большое. Про страсть. Про удары под дых. Про любовь, от которой дрожат руки и сносят внутренние двери. А Артём — про маленькое. Про «поешь». Про пиджак на плечах. Про вызванное такси. Про «я не буду сейчас спрашивать о нас». И, может быть, именно поэтому я рядом с ним ощущала не огонь, а дом.

Только проблема была в том, что дом я выбрала не свободным сердцем.

А после пожара.

Полина приехала сама, без предупреждения, через сорок минут.

Я услышала, как дверь открылась запасным ключом, и даже не пошевелилась. Просто сидела за кухонным столом с чашкой остывшего чая и куском тоста, к которому так и не притронулась.

— Жива, — констатировала она с порога, сбрасывая кеды. — Уже успех.

— Угу.

Полина вошла в кухню, остановилась, внимательно меня осмотрела и сразу потянулась к чайнику.

— Так. Сейчас ты ешь. Потом рассказываешь. Потом я решаю, кого мы вместе убиваем первым.

Я слабо улыбнулась.

— Ты удивительно стабильно предлагаешь убийства, для человека, который носит розовый свитер с вишнями.

— Это маскировка, — невозмутимо ответила она. — Под вишнями живет месть.

Я все-таки хмыкнула.

Она поставила передо мной тарелку с бутербродом, налила свежий чай и села напротив.

— По порядку, — сказала она.

И я рассказала.

Не все сразу. Сначала — про набережную. Про Прагу. Про мать. Про ложь. Про опухоль. Про беременность. Про то, как Данил поверил. Про то, как потом узнал правду и все равно не вернулся. Про разговор на кухне. Про ее «я не жалею».

Я говорила медленно, будто вытаскивала из себя осколки по одному. Полина не перебивала. Только иногда сжимала губы так, что становилось ясно: ее внутренний список жертв расширяется.

Когда я закончила, на кухне стало совсем тихо.

— Ну что, — сказала она наконец. — У меня две новости.

— Дай угадаю. Обе плохие.

— Одна плохая. Вторая отвратительная. Плохая — твоя мать реально перегнула границы так, что дальше уже уголовный кодекс машет ручкой. Отвратительная — Данил все равно остался трусом.

Я устало прикрыла глаза.

— Знаю.

— Нет, ты сейчас, кажется, знаешь это головой. А я хочу, чтобы ты это поняла ребрами. Лер, даже если твоя мать вмешалась, даже если она все испортила, даже если она солгала как психопатка из плохого сериала — он все равно сделал свой выбор. Он поверил не тебе. И не вернулся, когда узнал правду.

— Я знаю, — повторила я тише.

— Тогда почему у тебя лицо женщины, которая уже наполовину его оправдала?

Я посмотрела на нее.

И вот за это я Полину иногда ненавидела с такой же силой, с какой любила. Она умела быть мягкой. Но когда надо — сдирала самообман прямо с кожи.

— Потому что если в нашей истории была еще и мать, — сказала я, — значит, все было сложнее, чем я думала.

— Сложнее — да. Но не чище.

Я опустила взгляд.