Книга Запертый сад, страница 48 – Сара Харди

Она почувствовала горячие слезы, подступающие к глазам: «Если бы не мои так называемые «способности», Элинор, возможно, оставалась бы такой же беззаботной девочкой, какой была до войны».

— Ты ведь, – не унимался он, – была лучшей сестрой в нашем госпитале, не хуже врачей, а обычно гораздо лучше.

«Да хватит!» – чуть не крикнула она. От этих похвал было больно, как будто ей сдирали повязки с незаживших ран.

— Правда ведь? – сказал Джонатан.

— Я вообще-то про Элинор говорила, – рявкнула Джейн. – Я беспокоюсь, что ей не хватает стойкости. Эмоциональной стойкости.

— Ну, от твоего беспокойства ей лучше не станет.

— Ты обращал внимание, в каком состоянии она держит комнату?

— Да. Вообрази себе, сколько матерей могут тебе позавидовать, что не приходится убирать за такой трудолюбивой дочерью. Ну, Джейн, ей-богу!

«Ты не понимаешь, – мысленно возражала она. – Аккуратность Элинор – это что-то почти патологическое. И это я виновата!» Джонатан со стоном потер свою культю и растянулся на кровати. «Ну вот, – подумала она, – ты избегаешь разговора про Элинор, и мы возвращаемся к твоей чертовой ноге».

Она попыталась изобразить сочувствие:

— Тебе очень больно?

— Мне всегда больно. Перестань волноваться из-за всего подряд.

Из-за всего подряд?

Он громко зевнул, повернулся на бок и почти сразу уснул. Она была готова дать ему пинка.

Она не могла не волноваться, потому что в тот момент, когда это оказалось важным, в сентябре 1940-го, она волновалась недостаточно.

Надо было уехать из Лондона, пока Блиц еще не начался. Надо было слушать, что говорили вокруг – все, от правительства до ее собственной матери, – и эвакуироваться в сельскую местность. Надо было…

Джейн накрыла голову подушкой, чтобы не слышать, как храпит муж. Но ничто не могло заслонить ее от воспоминаний о том, как она подвергла жизнь собственных детей опасности. Если бы она раньше уехала в Оукборн, их бы не бомбили. Сын не кричал бы от ужаса во сне, Элинор не считала бы, что крыша опрокинется на них – снова, – если только она не расставит учебники абсолютно параллельно, если не получит высшие оценки за каждую чертову контрольную.

Она услышала, как Кристофер вскрикивает. Ей хотелось подойти к нему, но она понимала, что в пятнадцать лет человеку едва ли хочется, чтобы мать поминутно подбегала к его постели.

Она лежала на спине с широко раскрытыми глазами, потом встала и подошла к окну, сжав руки. Муж скрипел зубами. Она не раскрыла ему свою тайну – не сказала, какая эгоистическая причина заставила ее остаться в Лондоне. Если она не может себя простить, он-то как сможет?

Стивен прищурился, выходя на свет весеннего дня. У него болела голова, но он заставил себя побриться, а потом выбраться со своего мрачного чердака. Он хотел оказаться в лесной тени и быстро шагал мимо южной стены дома, по газону, мимо кирпичной стены, из-за которой виднелись кроны фруктовых деревьев, и вдруг изнутри огороженного сада до него донесся смех жены.

Он так давно не слышал, как она смеется, что на губах его невольно появилась улыбка и он вспомнил вечер их знакомства.

Это было на Пасху 1936 года. Он гостил у старого друга Роберта, с которым вместе учился в Кембридже, и они отправились на танцы в деревенский клуб. Еще раньше он слышал, как мать Роберта увещевала свою юную дочь: «А то будешь такой, как Элис!» Ему было любопытно встретиться с этой Элис, которая, как ему рассказали, убегала из пяти разных школ и закончила образование дома. Ему, как правило, встречались девушки склада «первая ученица», и он точно не был знаком ни с кем, кого исключили бы из школы, уж тем более пять раз. Он не знал, что, собственно, ожидал увидеть. Но точно не эту сдержанную красавицу, спокойно наблюдавшую за всеми из угла.