Книга Цельсиус, страница 125 – Андрей Гуртовенко

Наконец слезы отступили. Оставили после себя соль на распухших губах. И еще осознание. Простое и неожиданно очевидное. С самого начала очевидное. Мой папа умер. Но не сегодня, нет. Не в день, когда я об этом узнала. Намного раньше. Еще двадцать три года назад. Когда он бросил нас и уехал в Москву.

Мама оказалась права. Лучше бы я не знала.

Жанну приняли на курсы при Академии художеств. Ни она, ни я этого не ожидали, и это не было простой фигурой речи – мы в самом деле были готовы к отказу и обсуждали возможные альтернативы. Но рисунки Жанны с асимметричной точкой настолько понравились комиссии, что для Жанны было сделано исключение – она была зачислена на основании одних только работ по композиции, хотя по правилам необходимо было представить также рисунок головы, пейзаж и натюрморт.

Торжественное объявление себя начинающим художником, своеобразный каминг-аут Жанны по отношению к архитектуре и дизайну интерьеров был прекрасным поводом для нашей с ней трехдневной инспекции пабов и ночных клубов. К тому же городские улицы все еще были пропитаны тоскливой моросью преждевременно состарившегося лета. Ну или чересчур размечтавшейся осени – результат от замены одной сомнительной метафоры на другую никогда не меняется. Впрочем, радость Жанны от зачисления на курсы – читай: от первого серьезного признания на новом для нее поприще – сама по себе была настолько дистиллированной и крепкой, что не нуждалась ни в каких алкогольных аргументах. Чего нельзя было сказать про меня – выпивка давала мне возможность расслабиться и на какое-то время отвлечься от своих ноющих суставов и приступов слабости.

На третий день отмечания я решил сделать паузу и перешел на минеральную воду и свежевыжатые соки, что возымело неожиданный эффект – от Жанны вновь начало веять холодом. Невероятно, но это было так – как завороженный я сидел напротив нее и всем телом ощущал позабытое уже онемение, мурашки на коже и покалывание морозных иголок в кончиках пальцев. Опять заныли суставы и шея, опять накатила слабость – выходит, я напрасно винил в своем недомогании сценарно-телевизионные потуги последних недель: это Жанна, это она продолжала вымораживать меня, пусть и намного медленней и незаметнее, чем до поездки на Мальту. Это настолько меня потрясло, что я не обратил внимания на странное поведение Жанны в тот день в ресторане – после того как мы расплатились, Жанна сказала, что отойдет на пару минут в туалет, поцелуем купировав мой вопрос, для чего ей понадобился плащ в уборной.

— Закрой, пожалуйста, дверь, – сказала мне Жанна, когда мы вернулись домой.

Я повернулся к двери, на мгновение потеряв ее из виду, дважды щелкнул запорный механизм массивного замка, упруго и надежно. У меня за спиной послышалось шуршание, что-то мягко упало на пол, я обернулся и застыл с открытым ртом: плащ Жанны, наглухо – до самой шеи – застегнутый на ней всю дорогу от ресторана, лежал теперь у ее ног, измято и ненужно, словно использованный серебристо-стального цвета парашют.

И все.

Помимо туфель на Жанне не было ровным счетом ничего.

Дыхание оборвало как от сильного, а главное, совершенно неожиданного удара в солнечное сплетение, в глазах сначала потемнело, но почти сразу вспыхнуло и заискрило, у меня мгновенно обледенел позвоночник и побежали миллионы мурашек – по спине, по шее, по рукам и ногам. Мой взгляд просто не вмещал в себя ее целиком, не знал, с чего начать и чем продолжить, оглушенно метался вверх-вниз. От глаз, скул, чуть приоткрытых губ, от шеи, плеч, ключиц и сферического совершенства высокой груди – к животу, бесстыдно переходящему в мое головокружение и в аккуратно выбритый, чуть заметно выпирающий лобок, и еще ниже, к излучине округлых бедер, матово сужающихся к идеальным, немного капризным коленям.