Книга 1636. Гайд по выживанию, страница 35 – Ник Савельев

Он откинулся назад и скрестил руки на груди.

— Хочу, чтобы ты знал, что мы за тобой присматриваем. Ты и твои люди, Ламберт, этот твой проныра ван Лун, и остальные, вы у нас на прицеле.

Он улыбнулся самой самодовольной улыбкой, которую только можно представить.

Я промолчал. Потом взял чашку, допил остывший кофе, поставил на блюдце. Поднялся, одёрнул камзол.

— Спасибо за беседу, местер ван дер Берг. Было очень познавательно.

Он не ожидал, что я встану. Растерялся на секунду и сразу разозлился.

— Ты куда? Я ещё не закончил.

— А я закончил. — Я взял со стола бумаги. — Всего хорошего. И вот ещё что. Иди ка ты на хер, ты и твои дружки из магистрата.

Я шагнул к выходу. Он что-то крикнул вдогонку, но слов я уже не расслышал.

На улице меня встретил туман, смешанный с дымом полыни. Полынь жгли на каждом углу, и это был такой же привычный запах Амстердама, как запах рыбы или смолы. Люди привыкли к чуме. Я тоже.

Чума была везде и всегда. О ней говорили, её описывали в памфлетах, ей пугали детей. Но люди, которые вели дела, платили налоги, торговались на бирже, они не думали о ней каждый день. Не потому что были храбрецами. А потому что если думать о чуме каждый день, нельзя будет думать ни о чём другом. А дела не ждут.

К тому же у чумы была привычка забирать в основном бедноту. Тех, кто ютился в трущобах в бедных кварталах, спал вповалку. Те, кто мог позволить себе жить в приличном доме на Кейзерсграхт и не пускать в дом крыс, рисковали умереть скорее от простуды или протухшей устрицы.

Я шагал по набережной. Туман плыл над каналом. Где-то кричали чайки, хотя моря отсюда не было видно. Я думал о ван дер Берге, о его друзьях в магистрате, о Жане из Роттердама, который слишком много болтает. О чуме я не думал вовсе. Потому что чума это просто ещё один риск. И если уж выбирать, то лучше думать о тех рисках, на которые можно повлиять.

Я свернул на Брейстрат. До конторы Жака оставалось всего ничего. И тут я услышал шаги. Слишком ровные и тяжёлые. Я хотел оглянуться, но не успел.

— Монферра, стоять.

Негромкий голос ударил в спину. Будничный, даже скучающий. Но от него мои ноги остановились сами собой, и внутри меня всё оборвалось. Я стоял, не двигаясь. Слышал, как шаги приближаются. Размеренные. Спокойные.

— Повернись.

Я повернулся.

Передо мной стояли три человека. Двое немного позади — плечистые угрюмые верзилы в военных кожаных куртках. Их лиц почти не было видно под низко надвинутыми шляпами. За спинами — короткие алебарды, на поясе — пистолеты.

А впереди, шагах в трёх от меня стоял тип, поразивший моё воображение своей пещерной монументальностью. Он не был ни особенно высок, ни широк в плечах, но в его фигуре было нечто, что делало его похожим на каменное изваяние. Я не знал, кто это, но понял сразу. Такое не объяснить словами, это просто чуешь нутром, как зверь чует более сильного хищника.

Лет сорока, сухое лицо, обветренное до состояния старой кожи. Шрам через левую бровь, глазницу и скулу, глубокая отметина. Светлые глаза, водянистые, почти прозрачные, и в них — пустота. Никакой злости, угрозы или презрения. Пустота. Так смотрят на вещи, которые нужно осмотреть, прежде чем решить, что с ними делать дальше.

Он стоял неподвижно. Руки в перчатках. Кожаный дублет под плащом. Плащ накинут на одно плечо, чтобы не мешал двигаться. Никаких излишеств, никаких украшений, только оружие и та спокойная уверенность, которая бывает у людей, убивающих часто и без сожаления.