Книга 1636. Гайд по выживанию, страница 39 – Ник Савельев

— Я видела в окно, как вы идёте, — сказала она. — Вы шли так, будто решали сложную задачу.

Я открыл рот, чтобы выдать один из заготовленных предлогов, но она останавливая меня.

— Не надо, — сказала она. — Я только что приготовила оладьи с корицей. Запах чувствуете?

Я только сейчас заметил. Тёплый, густой запах плыл из открытой двери, смешиваясь с полынным дымом с улицы.

— Заходите, — сказала Катарина. — Кофе с горячей выпечкой — лучший предлог из всех, что вы могли бы придумать. Даже лучше, чем забытая книга.

Она чуть усмехнулась уголками губ, и я понял, что она знала про все мои шаги, все мои остановки, все мои мысленные диалоги с самой собой. Женщины всегда знают.

Я шагнул через порог. Катарина прошла вперёд, не оборачиваясь, уверенная, что я иду за ней.

— Садитесь, — она кивнула на кресло у окна. — Я сейчас.

Я сел. Провёл рукой по подлокотнику — дерево было гладким, тёплым от солнца, которое всё-таки пробилось сквозь туман. В гостиной тикали часы. На столе лежала раскрытая книга — карандашные пометки на полях, её аккуратный почерк.

Зазвенела посуда. Зашипела вода, которую поставили на огонь. Запах оладьев становился сильнее, и я вдруг понял, что не помню, когда в последний раз ел что-то, кроме супа из солонины и овощей.

Катарина появилась в дверях кухни с подносом. Чашки, фарфор с золотым ободком, кофейник, тарелка с оладьями, блюдце с сахарной пудрой, масло в маленькой маслёнке. Она поставила всё на низкий столик между нами, села в кресло напротив, забравшись в него с ногами — по-домашнему, не по-светски.

— Наливайте сами, — сказала она. — Я уже пила свой, пока вы там ходили и придумывали, что сказать.

Я налил. Кофе был горячий, крепкий, горький. Оладьи — тёплые, с хрустящей корочкой. Я ел и пил молча, и Катарина молчала, глядя в окно на канал, где туман почти рассеялся и баржи плыли по солнечной воде.

И вдруг я понял, чего мне хотелось на самом деле — простой, обычной, человеческой жизни. Сидеть в кресле, есть хлеб с маслом, пить кофе, смотреть, как женщина задумчиво глядит в окно. Чтобы не нужно было ничего просчитывать. Не ждать удара в спину. Чтобы Хагенхорн, ван дер Берг, Жан из Роттердама, мадам Арманьяк — все они остались за этой дверью, на улице, в другом мире.

Я посмотрел на Катарину. Она перехватила мой взгляд и чуть приподняла бровь.

— Что? — спросила она.

— Ничего, — ответил я. — Просто спасибо.

Она кивнула, принимая благодарность, и снова отвернулась к окну. Иногда молчание лучше любых слов. Особенно когда слова могут всё испортить.

Жизнь шла своим чередом. Я сидел в кресле, пил кофе, ел оладьи с маслом и сахарной пудрой и чувствовал, как холод потихоньку уходит. Не до конца, такие вещи не проходят за один раз. Но достаточно, чтобы вспомнить, что я вообще-то живой человек, а не пешка в шпионской мелодраме.

Я проснулся от запаха кофе и открыл глаза. Потолок был не мой. Белёный, с деревянными балками, на одной из них — трещина, похожая на карту незнакомой реки. Окно — не моё, больше, с видом на канал, где солнце уже золотило воду, разгоняя остатки утреннего тумана.

Я повернул голову. Подушка рядом была пуста, на ней лежал светлый волосок — длинный, чуть вьющийся. Я взял его, покрутил в пальцах и улыбнулся.

Вчера. Я закрыл глаза и попытался восстановить цепочку. Хагенхорн. Полынь на улице. Львиная голова. Оладьи с корицей. А потом… Я не думал о том, что будет завтра. Я вообще ни о чём не думал, впервые за долгое время.