Книга 1636. Гайд по выживанию, страница 64 – Ник Савельев

— Спектакль. Вы — в главной роли. Ваш покорный слуга — скромный и незаметный, но очень талантливый режиссёр.

Я кивнул. Возражать было бессмысленно.

— Хорошо, — сказал я. — Я понял.

Он поднялся, поправил мундир.

— Ну вот и славно. Идите. Живите своей жизнью. Когда вы понадобитесь, мы позовём.

Я встал, направился к двери. У порога остановился, обернулся.

— Капитан де Мескита.

— Да?

— Я должен сказать что-то вроде «спасибо»?

Он снова усмехнулся.

— Не надо. Просто делайте свою работу. И помните — теперь вы наш. И да, приговор за государственную измену будет самый настоящий. Просто чтобы вы знали. То, что было написано в письме — правда. Отчасти. Теперь это наш с вами секрет. Не болтайте.

Я кивнул головой и вышел.

Коридор, лестница, двор, калитка, мост. Солнце садилось, вода в канале стала тёмной, почти чёрной. Я шёл и думал о том, что меня вели три дня, как марионетку. И теперь я «их».

Я усмехнулся и пошёл к Катарине. Сегодня мне нужно было быть с ней. Просто чтобы поговорить с живым человеком.

Осень в Амстердаме — это когда дождь перестаёт быть просто погодой и становится образом жизни. Он моросит с утра до ночи, затекает за воротник, просачивается в щели ставней. В сентябре 1635 года дождь лил как из ведра, но я этого почти не замечал.

Потому что у меня было дело. Мой бизнес с контрактами работал как часы. Я сидел в самом центре паутины, новости о ценах приходили ко мне на день-два раньше, чем к купцам в Харлеме или Лейдене. Пока они только протирали глаза, мы уже успевали переуступить десяток обязательств там, где маржа была повыше. Арбитраж, спрос и предложение, чёртовы голуби, ничего личного — просто ветер дул в мои паруса.

Выходило четыре тысячи гульденов в неделю чистыми. Наша общая с мадам Арманьяк прибыль. Не знаю, что она испытывала, регулярно получая на свой счет в Виссельбанке круглую сумму. Думаю, она была довольна мной.

Я пересчитывал результат каждое воскресенье, когда садился подводить итоги. Цифры в моей тетради росли с пугающей регулярностью. Раньше я считал себя богатым, когда у меня завелись первые несколько тысяч. На тысячу можно было жить припеваючи, ни в чём себе не отказывая, прилично одеваться, и даже откладывать. Теперь у меня была тысяча за четыре дня. Две тысячи в неделю — это был уже не просто достаток. Это была роскошь, от которой у любого купца в Амстердаме глаза бы на лоб полезли.

Но я не транжирил. Я знал, для чего мне эти деньги. Они мне были нужны для того, чтобы сделать их ещё больше. У меня был план, и рисковать я не хотел. Деньги лежали в банке, не приносили ни стюйвера дохода. Я не переживал. Я вообще не сторонник теории, что деньги должны работать. Работать должны люди, чтобы деньги зарабатывать. Всё остальное — обман. Самое лучшее, это когда деньги можно в любую минуту обналичить или перевести на другой счет. Самое плохое — это бегать и судорожно пытаться вывести их из дела, когда они вдруг тебе понадобятся.

На жизнь нам с Катариной я оставлял ровно столько, сколько нужно, чтобы не думать о проблемах. Пятьсот гульденов в неделю. Катарина сначала ахала, когда я сказал ей, что мы можем тратить столько на еду, вино, дрова и прочую ерунду. Потом она привыкла. Пятьсот гульденов в неделю — это была даже не роскошь, это была свобода. Свобода не считать, не прикидывать, не экономить. Захотелось устриц — берём устриц. Захотелось хорошего бургундского — покупаем бочонок. Захотелось, чтобы у Катарины было новое платье — шьём у лучшей портнихи, и плевать, сколько это стоит.