Книга Детство в девяностых, страница 6 – Оливия Стилл

Иногда Даша, лёжа под пологом в сенях, могла по неясным, еле уловимым ритмам угадать, что это была за песня: «I like to move it move it» или «Gut gut super gut». В такие моменты её охватывала жгучая зависть к тем счастливцам, что танцевали сейчас под эти ритмы и цветомузыку в этом самом крутом заведении на свете. И тогда она не хотела уж больше оставаться маленькой, и страстно желала хоть чуть-чуть подрасти… ну, хотя бы лет до четырнадцати, как Лариска. Больше не надо, двадцать лет — это уж совсем взрослая тётя.

Вышеупомянутая Лариска тоже приезжала на лето к бабе Нюре со своими родителями: тётей Людой и дядей Лёней. Приезжал и дядя Слава, Валеркин папа, и незамужняя тётя Валя, мамина сестра-близнец. В избу порой набивалось столько народу, что негде было спать. Детям стелили в сенях под пологом; а они и рады были убраться подальше от взрослых, чтобы можно было беспрепятственно болтать, драться подушками и шалить аж до первых петухов.

Под утро, когда деревню окутывал сырой молочно-белый туман, а пастух, щёлкая кнутом и матерясь, гнал коров на выпас, подростки возвращались с ночных гулянок с насквозь прокуренными в клубе волосами и одеждой. Лариска ныряла в полог к Даше, даже не смыв помаду и потёкшую дешёвую тушь с ресниц и, блестя воспалёнными от сигаретного дыма и бессонной ночи глазами, будила её и посвящала в подростковые свои тайны.

— Идём мы с девчонками из клуба: я, Ирка Ромашова, Лидка… И Володька за нами увязался. Пойдём, говорит, Лар, ко мне на сушилы… Я такая, ага, счаз! Ху-ху тебе не хо-хо? Ты бы видела, какое у него было… пиписное лицо!

Последняя фраза, получившаяся экспромтом, так нравится Лариске, что она не может удержаться, чтобы не произнести её снова.

— Пиписное лицо! — говорит она и хрюкает в подушку от смеха.

Даше становится даже немного жалко этого Володьку. Хороший ведь, добрый парень. Всегда помогает то на огороде, то вёдра с водой им притащит. А Лариска помыкает им, как хочет. То кота своего заставит на поводке выгуливать. То вот теперь «пиписным лицом» его называет. Впрочем, последнее обстоятельство роняет Володьку в глазах Даши ниже плинтуса. И простое и доброе лицо этого стриженного под «ёжик» деревенского парня, после этих слов в Дашином воображении, действительно, становится похожим на унылую мокрую пиписку.

— А давай над ним прикольнёмся: завернём гусиную какашку в фантик от конфеты, и угостим его! — предлагает она.

— Давай, только не гусиную, а овечью. Овечья больше на драже похожа. Так он не отличит…

Наболтавшись и нахихикавшись вдоволь, девочки засыпали в шестом часу утра. А в восемь уже стучала по сеням своим посохом сердитая баба Нюра.

— Вставайте, неслухи! Всё бы вам в лёжку лежать…

Поёживаясь от холода сеней, шлёпали босиком к умывальнику, бежали во двор по малой нужде. В огороде так свежо было, такое горячее солнце играло бликами на росе!

— Дашкя! — окликал её через забор сосед, старик Журавлёв, по кличке Февраль, — А помнишь, как я тебя учил: «А вот она, а вот она»?

— Не-а, — сказала Даша.

— Стишок забыла?

— Какой стишок?

— Ну, как же… Встал я рано, в пять часов, нет резинки от трусов...

— А дальше?

— А вот она, а вот она, на хуе намотана! — протяжно гаркнул Февраль.

Даша захихикала.

— А что ты ещё знаешь? — спросила она.