Книга Детство в девяностых, страница 3 – Оливия Стилл

— И неуж во всей Москве мужик тебе стоющий не попалси? — говорила она украдкой маме, когда та приезжала, — Такого-то пентюха, валенка эдакого бесталанного ты и в деревне у себя могла найти…

Мама молча хмурилась. А потом они с папой опять уезжали в свою Москву, обещая в следующий раз забрать и её тоже. Но Даше в Москву не хотелось. Страшно было, да и отвыкла она от родителей.

Однажды Даша спросила маму, почему они не родят ей братика или сестрёнку. На что та досадливо отмахнулась:

— Нам второго ребёнка не потянуть. И так едва концы с концами сводим…

И это было правдой. В свои десять лет Даша уже слишком хорошо знала, что такое голод. Голод, который мучает по ночам, на уроках в школе, когда, вместо того, чтобы сосредоточиться на том, что объясняет у доски учительница, все мысли вертятся только вокруг куриной ноги с рисом или капустном пироге.

Впрочем, она была не одинока: в их классе много кто так голодал. Конечно, младшеклассникам в государственной школе был положен завтрак, состоящий из хлеба и молока, но Даше и от этого легче не становилось: молоко она не любила и не пила, а хлеба ей практически никогда не доставалось. Едва только учительница вносила в класс поднос с нарезанными кусками серого хлеба, ватага голодных, словно зверята, мальчишек, дерясь, наваливалась на поднос и в одну секунду растаскивала хлеб. Иногда под таким ярым натиском поднос переворачивался, и весь хлеб рассыпался по полу; и тогда дети тоже бросались на пол, устраивали куча-малу, валтузя друг друга и выдирая друг у друга куски из рук и изо рта. Учительница, истеричная мадам лет тридцати пяти, не в силах справиться и навести порядок, бессильно всплескивала руками и визжала:

— Дэбильные дети! Дэбильные!!!

Почему «дэбильные», а не «дебильные», никто не мог понять. Впрочем, училку эту никто и не боялся. Все знали, что она может только орать, а реально сделать ничего не сделает. Кто реально мог сделать, так это физрук, военный в отставке, который без лишних слов наводил порядок в строю, лупя мальчишек по спине длинной каучуковой линейкой. Девочек он не трогал, но по тому, как орали, как резаные, мальчишки, и по синим рубцам, вздувавшимся почти мгновенно на их спинах и руках, Даша могла догадаться, что бил он больно.

Глава 3

Покончав вечером дела, старики частенько сидели на половине деда Игната: у него одного в доме был радиоприёмник. Даша крутилась там же, дабы, улучив момент, прокрасться в горницу к Кристине.

По радио передавали новости. Даша по малолетству мало что понимала из слов диктора. А вот для стариков радио и новости были основным источником раздражения. Прослушав очередную порцию вечерних новостей, дед Игнат и дед Лёша долго плевались и ругались на Ельцина и Горбачёва, называя их «сволочами», «кровопийцами», которые «довели страну» и «разорили народ».

— Дед, а что такое «инфляция»? — как-то спросила Даша у деда Игната.

— Инфлякция-то? Это вот, что Ельцин и Горбачёв устроили, сволочи, ни дна бы им, ни покрышки! — распалился дед, — Сидят там у себя в Кремле, народ грабят, морды отрастили себе, кровопийцы! А людям зарплаты на заводах не плотют, и пенсии не плотют по полгода! Вот заводы-то и встали! Нету товару — и цены взвинтили! От оно, что такое, инфлякция-то!

— Да, ёлки-мОталки! — пробасил, характерно «окая» по-вологодски, дед Лёша, — ЭтО кОгда такое былО, чтоб в СоветскОм сОюзе так жили!.. Копейки всё стоилО-то, кОпейки!..