Книга Бывшие. Ненавижу. Боюсь. Люблю?, страница 47 – Аелла Мэл

— Знаю, — хитро улыбается Амира, и я замечаю, как ее пальчик тянется к столу, где лежат её краски. У неё есть эта привычка — мазать всех вокруг. Вот и ему достанется. Она пачкает палец в синей краске и проводит им по его носу.

Я замираю, ожидая его реакции. Возмущения? Недовольства? Но Марат замирает, глядя на её смеющееся личико с каким-то невыносимым, щемящим выражением, и неожиданно обнимает её, пряча лицо у неё в плече. На его лице мелькают странные, чужие эмоции — боль, нежность, что-то ещё, что я не могу и не хочу понимать.

— И даже возмущаться не будешь? — удивлённо спрашивает Амира, вырываясь из объятий.

— Никогда не буду. Можешь всегда так делать. Всё что хочешь — можешь со мной делать, — его голос дрожит, звучит приглушённо и слишком серьёзно для такой детской игры.

Не выдерживаю, отступаю в коридор и прислоняюсь спиной к прохладной стене. Возможно, он и видит в ней сестру. Возможно, любит её по-своему. Но это не стирает ужаса, не отменяет того, как она была зачата. Ничто не может это отменить.

— Тогда не умывайся, — слышу приглушённый голос дочери. — Я всем скажу, что ты мне разрешил красить тебя. А то они все всегда возмущаются.

— Не буду. Идём?

— Идём. Мамочка? Дядя Марат не будет умываться, — выходит сияющая дочь и снова находит его руку своей маленькой ладошкой.

— Я не буду, а вот ты сходи и умойся. Мы тебя здесь подождём, — говорит он, и его взгляд скользит по мне, тяжёлый и полный смысла.

Кивнув, дочь убегает в ванную. Я делаю шаг, чтобы последовать за ней, — всё что угодно, лишь бы не оставаться с ним наедине. Но его рука легла на моё запястье. Прикосновение, будто раскалённое железо, прожигает кожу, пробуждая в памяти вспышку темноты, страха и боли. Я резко вырываю руку, и паника, дикая и неконтролируемая, на мгновение затмевает всё.

— Прости, — тихо говорит он. В его взгляде читается вина, но я не верю ей. Не могу.

— Уезжай! — выдыхаю я, и голос звучит хрипло.

— Айнура, нам нужно поговорить. Мне нужно сказать тебе…

— Молчи! Я не хочу слушать тебя. Никакие слова не оправдают то, что ты сделал. Я никогда не пойму и не приму твои оправдания. Будет лучше, если ты исчезнешь сразу после свадьбы и не станешь лезть к моей дочери.

— Я понимаю, что ты злишься на меня. Мой поступок был ужасным, и ты права, его не оправдать. Но я хочу, чтобы ты знала причину.

— Я не хочу этого знать! Не приближайся к моей дочери! Держись от нас подальше!

— Она и моя дочь! — он смотрит исподлобья, скулы напряжены. Он злится? У него нет на это права!

— Она не имеет никакого отношения к такому чудовищу, как ты!

— Айнура… — он делает шаг ко мне, и я инстинктивно отшатываюсь.

— Не подходи ко мне! Не смей! Я сказала держаться от нас подальше, значит, ты так и сделаешь!

— Нет! — звучит твёрдо и бесповоротно. — Амира и моя дочь. Я имею точно такие же права на неё, как и ты!

— Нет у тебя никаких прав на мою дочь!

— Ты…

— Я всё, — возвращается дочь и, не замечая напряжения, хватает нас за руки. — Пошли обедать.

Передав ему взглядом всё, что думаю, позволяю дочери повести себя на кухню. Мы входим втроём, держась за руки, и, конечно, все взгляды устремляются на нас. Замечаю, как брат Муслим усмехается уголком губ. «Как же ты ошибаешься, брат», — проносится в голове горькая мысль.