Книга Брак по расчету. Наследник для Айсберга, страница 117 – Лена Харт

— Соболезную вашей потере. Ваша жена может отправляться домой, как только будет готова.

— Она… с ней всё в порядке? Физически?

— Да. Несколько дней будут выделения, как при менструации, но в остальном она здорова. Уверена, дома ей будет лучше.

Киваю, благодарю и врываюсь в палату.

— Лина…

Моё имя срывается с губ, как молитва. Она даже не смотрит.

Падаю на колени у кровати. Провожу пальцами по её щеке, стирая мокрую дорожку, но на её месте тут же появляется новая.

— Прости меня… — шепчет она, и моё сердце разлетается на миллион осколков. Я бы выложил их все к её ногам, если бы это могло забрать её боль.

— Нет, малышка. Нет. Тебе не за что извиняться. — Голос предательски дрожит, но мне плевать.

Она смотрит сквозь меня пустыми, немигающими глазами.

Убираю с её лица прядку волос.

Оглядываю убогую палату.

Ненавижу больницы.

В них умирает надежда.

— Поехали домой.

Она молчит, глядя в стену. Снова касаюсь её щеки, поглаживая нежную, влажную кожу.

— Лина. Милая. Хочешь уехать отсюда?

Она делает судорожный, рваный вдох.

— Д-да…

— Хорошая девочка.

Помогаю ей сесть, подхватываю её пальто и сумку.

— Эд ждёт внизу.

Она встаёт, и её ноги подкашиваются.

— Можешь отвезти меня… к Тимуру?

— Даже не думай об этом, Корасон. Ты едешь со мной. Домой.

— Со мной всё будет в порядке. Не нужно обо мне беспокоиться.

Как же ты ошибаешься, моя девочка. Ты — единственное, о чём я должен беспокоиться.

Сейчас.

Всегда.

Но я молча проглатываю эти слова.

— Я не оставлю тебя одну ни на секунду. А теперь пошли отсюда.

Обнимаю её за талию, прижимая к себе. Слава богу, она не сопротивляется.

В машине она забилась в самый дальний угол заднего сиденья и за всю дорогу не проронила ни звука.

Винит меня?

Имеет полное право.

Я довёл её, бросил трубку и уехал на какой-то идиотский ужин. Я не должен был оставлять её. Не тогда, когда она носила моего ребёнка. Особенно зная её прошлое.

Я подвёл её.

И не знаю, смогу ли когда-нибудь себя простить.

Дома наливаю ей стакан воды. Она осушает его залпом. И замирает посреди кухни — такая хрупкая, потерянная, разбитая.

Мне хочется сгрести её в охапку, прижать к себе и повторять, что всё будет хорошо. Но я не знаю, хочет ли она моих прикосновений. Не знаю, как утешить её, когда моё собственное сердце превратилось в кровоточащую рану, и любое напоминание о том, что мы потеряли, грозит обрушить меня в ту же бездну.

— Я устала, — наконец произносит она. Голос тихий, надломленный. — Пойду прилягу.

— Хорошо. Тебе что-нибудь принести? — морщусь от собственного идиотского вопроса.

Лина качает головой и уходит, как сомнамбула, словно меня и нет рядом. Как только дверь за ней закрывается, падаю на стул и роняю голову на холодную столешницу. Никогда в жизни я не чувствовал себя таким беспомощным.

Я бы продал душу дьяволу, лишь бы избавить её от этой боли.

Не в силах сидеть на месте, иду по коридору и замираю у двери её спальни. Прижимаюсь лбом к дереву. Из-за двери доносятся тихие, душащие рыдания, и каждый её всхлип режет моё сердце на части.

Рука сама ложится на дверную ручку.

Войти?

Или оставить её одну в её горе?

Но я ведь и сам тону. И только она одна знает, каково это — захлёбываться этой болью.

Толкаю дверь.

Лина свернулась калачиком посреди кровати, обхватив себя руками, и всё её тело содрогается от беззвучных слёз. Молча ложусь рядом и обнимаю её сзади. Она подаётся назад, растворяясь в моих руках, утыкается щекой мне в грудь, будто это единственное безопасное место во вселенной.