Онлайн книга «Отпусти меня»
|
Испуганное выражение в глазах Нанежи указало Надишь: ее услышали. Резко развернувшись, Нанежа удалилась прочь, сердито размахивая при ходьбе руками. Надишь проводила ее взглядом и направилась к лестнице в раздевалку. Переодевшись в свое чем только не перепачканное, пропахшее кровью и паническим потом платье, она вышла из здания и направилась к остановке — дожидаться автобуса, который отвезет ее в барак. * * * Как только она вошла в барак, то увидела на полу письмо, оставленное Джамалом. Несколько листов, скрепленных толстой вощеной нитью — на этот раз он поразительно многословен. Вероятно, Надишь следовало поступить с письмом так же, как до этого с запиской, но не так-то просто разорвать сразу пять, шесть… семь страниц. Да и стоит ли? Надишь вспомнила беременную женщину, которая приехала в аэропорт с намерением возвратиться в безопасность родной страны и уехала из него с трубками, подключенными к венам, и ребенком, умирающим внутри. Удалось ли ей выжить? Будут ли у нее другие дети? Сумеет ли она однажды смириться с тем, что ей пришлось пережить в тот ужасный день? Затем Надишь припомнила девушку, отчаянно плачущую рядом с мужчиной средних лет — Ясень нацепил ей зеленую ленту, а мужчине — черную. Люди пребывали в заблуждении, что имеют какую-то степень контроля над отношениями, сами определяют, с кем они останутся, а с кем разойдутся навсегда. Но в действительности случай решал все за них. Если бы только они могли предположить, каким быстрым и необратимым окажется их расставание, то держались бы друг за дружку крепче. После пережитого в аэропорту собственный панический страх, испытанный в тот вечер, когда Джамал вез ее куда-то по безлюдной дороге, показался Надишь глупым и избыточным. Она никогда не видела кшаанскую глухомань? Или рассерженных мужчин? Не слышала грубостей в свой адрес? Ее не просили раздеться? Во всем этом не было ничего нового. Единственное, на чем базировался ее страх — так это ее собственные панические домыслы. Или же тот ужас, который она наблюдала в течение последних суток, исказил ее восприятие, лишив возможности адекватно оценивать ситуацию? Может ли ее работа, сопряженная с болью, кровью, увечьями и смертью, сама по себе стать причиной психологической деформации? Она подумала о Ясене, его небрежности в то утро, когда она впервые проснулась в его постели, голая и униженная. Он не считал, что нанес ей серьезный ущерб, а потому не ощущал себя по-настоящему виноватым. В его бело-красном мире ущерб выглядел иначе: потеря конечности, функциональности, жизни. С ней же не случилось ничего, через что она не смогла перешагнуть и пойти дальше. Ей даже пластырь не понадобился. А ведь если бы она просто перестала трепыхаться и позволила Ясеню себя соблазнить, то и вовсе избежала бы всех последующих страданий… Надишь застонала и обхватила голову руками. Она чувствовала тотальную растерянность. Она улавливала, что в ее рассуждениях есть дефект, но не могла распознать, в чем именно он заключается. Собственные чувства вдруг показались ей ненадежными и вводящими в заблуждение. У некоторых людей есть настоящие проблемы. Эти люди сейчас в больничных палатах, в окружении попискивающей, гудящей аппаратуры. А что у Надишь? Мелкие глупости, подозрения, страхи. Они имеют субъективное значение. И не более того. |