Книга Синие цветы I: Анна, страница 140 – Литтмегалина

— А я нет, хоть плати мне за это, – фыркнул Науэль.

Опять вслух ляпнула…

— Надеюсь, ты не намерен перерыть весь парк?

— Здесь посмотрю, у ворот, – Науэль достал из кармана фонарик. Посветил. Фантик от мороженого, ярко-зеленая, похожая на кусок пластилина, жвачка, пивная бутылка с желтой этикеткой. Янвеке иногда покупал пиво этой марки.

Я достала сигарету и тяжело, как столетняя старуха, опустилась на ближайшую скамейку. Науэль посветил на меня.

— С тобой все в порядке?

— Было, пока ты не влепил поток света мне в глаз.

Науэль сместил луч левее.

— На этой скамейке нацарапано больше похабностей, чем можно прочесть в бульварном романе, – Науэль посветил вдоль сиденья. – Обожаю читать подобные надписи – в туалетах, подвалах, лифтах, везде.

— Сомневаюсь, что они заслуживают права быть прочтенными.

— Ну не скажи. «Я – это я, и пошли они все в жопу», – прочитал Науэль, сощуривая глаза и наклоняясь ближе. – Принципиально, да?

— Категорично, я бы сказала.

— У меня был один знакомый, повернутый на национальной почве. В одиночку его хватало только на то, чтобы черкать в лифте надписи, как люто он ненавидит кшаанцев и прочих. Такой же придурок начал ему отвечать, ну, так и познакомились. Вместе они отважились доказать слова делом.

— И?

— Ничего. Одному пять лет, другому семь. За избиение, приведшее к смерти.

— Дебилы оба.

— Ага. Не знаю, как они соображали снимать штаны, прежде чем поссать. Так… – Науэль сел на скамейку, рассматривая мелкую надпись, аккуратно выцарапанную на крашеной деревянной поверхности. – Вот это интересно: «И как река впадает в океан, дни утекают в вечность». Слишком красиво для грязной скамьи, стоящей в заваленном мусором парке. Похоже на цитату. Надпись свежая – видишь, древесина еще не потемнела. Ниже тем же почерком: «позвони мне». И номер в два ряда. Слишком длинный номер. Или это два номера? Странно.

— Полагаешь, это важно?

— Это непонятно, – Науэль вытащил из рюкзака свой блокнот с прикрепленной к нему розовой ручкой на веревочке и скопировал надпись. – Ладно, двигаем отсюда.

Я была бы рада «двигать отсюда», если бы не засевшее внутри ощущение неудовлетворенности. На изможденного Науэля смотреть страшно, а что в итоге мы узнали? Ничего. Искали один призрак, теперь преследуем другой, еще более расплывчатый, отдаляющийся от нас с каждой секундой. Другой бы сдался, но не Науэль, с его упорством и зашкаливающей самоуверенностью.

И снова мы летели по ночным улицам, и наша машина оставляла шлейф музыкального шума, хотя я и заставила Науэля немного убавить звук. Науэль подпевал. Порхающие, глуповатые слова легкой песенки приобретали странную мрачность в оправе его маловыразительного, холодного голоса.

— Я думаю, мне нужно научиться водить машину. Не то чтобы я мечтала об этом, но тогда мы могли бы вести ее по очереди.

— В этом нет необходимости.

— Почему?

— Потому что уже три часа, как закончился октябрь.

При чем здесь завершение месяца? Ладно, сейчас все равно не до расспросов. Позже заставлю его объясниться. Я отвернулась к окну. На одном участке темнота как будто бы светлела и немного серебрилась.

— Что там?

Продолжая напевать, Науэль развернул машину, направляя ее по узкому ответвлению дороги. Машина прыгнула на кочке, что помогло немного восстановить ясность моего сознания, и дальше задвигалась ровно. Я всматривалась вперед, уже догадавшись, к чему мы приближаемся. Белые скалы походили на волны молочно-белого моря, вдруг обращенные в лед.