Книга Синие цветы I: Анна, страница 160 – Литтмегалина

На громадном плакате красовалась Ирис – в полный рост и в практически натуральном размере. Изящно наклонившись и демонстрируя будоражащую ложбинку в декольте, Ирис завязывала длинные тесемки красной босоножки, крест-накрест оплетающие ее стройную ногу до самого колена. На ней было короткое платье цвета салата, с вышитой на уровне бедра красной божьей коровкой. В золотистых волосах вспыхивал свет. Глядя в камеру, Ирис улыбалась лучезарной улыбкой, способной осветить самые темные уголки этого мрачного мира, и я испытала болезненный укус зависти. Почему некоторые девушки длинноногие и легкие, с кожей нежной, как сливочное масло, и сияющими прекрасными глазами, а некоторые невысокие, склонные к полноте и совершенно невыразительные, как я? Я отвела взгляд. Науэль виделся с ней… прикасался к ней. Возможно, спал с ней. Об этой певице упоминал Дьобулус? В горле встал горький ком.

Я перешла к столу и посмотрела на заглавие книги, лежащей кверху обложкой. «Основы журналистики». Зачем это ему? Стопка комиксов, детская книжка с картинками, любовный роман, ха-ха (интересно, смогу ли я теперь шантажом заставить Науэля жениться на мне?). Хотя вряд ли получится шантажировать девчачьими книжками парня, собравшего такую коллекцию кукол. Я знала, как бы он объяснил мне, зачем они ему: «Они красивые». В этом-то и проблема. Его всегда тянуло только к красивому. Я покосилась на Ирис.

Стопочка бумаг с чем-то, напоминающим тестовое задание (а, б, в), но я ничего не поняла, так как текст был на ровеннском. Несколько не разлинованных листов, покрытых сползающими вниз строчками (опять-таки, ровеннский, не прочесть). Мелкие, угловатые, какие-то половинчатые буквы. Это почерк Науэля? Фантики от леденцов, заполняющих круглый аквариум. Пачка сигарет, судя по потертостям, вскрытая очень давно, но почти полная. Косметические средства, хаотично сваленные между книг, бумаг и кукол. Я взяла верхнюю из стопки еще не распечатанных пластинок. Она называлась «Кровь как лимонад». Название мне не понравилось – после кровопролития, увиденного мною в реальной жизни, я сочла подобное сравнение дурным тоном.

Я разложила салфетки на полках, на диване, на столе. Одну («Постригись!») я оставила на его подушке, просунув под одеяло. Уходя, я заметила на двери доску с разметкой, ощетинившуюся дротиками с воинственно-красным оперением.

После ужина, возвратившись в свою отшельническую пещеру, я обнаружила на подушке салфетку со словами «Ты урод». «Ты» было зачеркнуто и сверху фиолетовым карандашом для глаз надписано: «Я». Тем же карандашом Науэль подчеркнул слово «урод» несколько раз. Я порвала салфетку на мелкие кусочки и в комнате Науэля, снова пустующей, вытряхнула их на ковер.

Проснувшись утром с мокрыми после очередного кошмара глазами, я увидела, что Науэль приходил, пока я спала, и разложил на моем одеяле салфетки «Когда мы уедем отсюда?», свернув их в голубей. Встретив Науэля в коридоре, я похлопала его остроумию. Он поклонился мне до пола, умудрившись при этом не расплескать кофе из чашки, которую держал в руке.

Все еще размышляя над странным чувством юмора Науэля, я слонялась по дому, когда свет из приоткрытой двери позвал меня, как мотылька, также, как мотыльку, не суля ничего хорошего. Я вошла в комнату крадучись в соответствии с новоприобретенной привычкой таиться. Дьобулус сидел на узком, обтянутом сиреневым шелком, диване и читал книгу. Положив голову на его колени и, как эмбрион, поджав ноги, безмятежно спал Науэль.