Книга Синие цветы I: Анна, страница 169 – Литтмегалина

— Ностальгия, дорогой.

— Нет, объективный факт – тогда всё и все были лучше. Посмотри на шестнадцатилетних сейчас – они же в десять раз долбанутее, чем были мы. Да, мы бесновались, но мы всех себя расплескивали в этом, а они похожи на маленькие бомбочки, которые все время тикают, ведя обратный отсчет.

— Эль, это ты говоришь о подростковых бомбочках? Ты же не бесился только когда валялся в отключке. Я согласен с тем, что атмосфера уже не та, но, в отличие от тебя, не склонен видеть в этом закат человечества. Да, двадцатишестилетние мертвы. Но мы сами замостили дурную дорожку. Да, мы презираемы и отвергаемы, но я никогда не понимал, почему мы считаем, что это дает нам право жрать наркоту, как конфеты. Весьма сомнительный способ подсластить горечь слез. В итоге каждый, кто приходит к нам, моментально снаркоманивается. Это саморазрушающаяся система. Исключения редки, хотя одно сейчас рядом с тобой. Если ты вдруг не понял, дорогой, я о великолепном умнице себе.

— Не знаю. Я стал нарком задолго до того, как появился среди вас.

— Не пытайся отрицать очевидные вещи.

— С Анной все в порядке.

— Анна всегда была с тобой. Кто бы решился ей что подсунуть, прекрасно зная, что потом ты так его тряхнешь, что кости из суставов повыскакивают? Вот ответь – ты бы решился оставить ее в клубе одну на всю ночь?

— Нет, – медленно ответил Науэль.

— Так-то. Говорю тебе, это из-за наркоты. Нет никакого абстрактного зла, витающего в воздухе, про которое ты мне говорил уже много-много раз. Оно более чем конкретно и материально.

— Может быть. Ты единственный из нас, у кого, казалось, никогда не возникало проблем с веществами. До сих пор не пойму, как тебе удалось. Больше меня удивляет только то, что я сам выжил.

— Запросто, мой вишневый пирожок – во мне здравомыслия еще больше, чем очарования. Моя нервная система уже столько всего выдержала, что я проникся к ней уважением и не желаю гробить ее какой-то дрянью. Слушай, не запрокидывай голову, а то я обкорнаю тебя так, что потом придется остричь налысо.

— Возвращаясь к бомбочкам. Мы в их возрасте понимали причины нашей агрессии и знали, на кого ее обрушить – полицию, шпану и прочих, кто пытался объяснить нам нашу недочеловечность. А эти, новые, заморочены и взвинчены настолько, что, кажется, их злость можно направить на что угодно. Видишь разницу?

— Вижу, – вздохнул Эрель и стянул с Науэля покрывало, стряхивая на пол пряди светлых волос. – Со стрижкой я закончил, следом покраска.

Науэль поднялся, даже не глянув на себя в зеркало.

— Повернись ко мне, – попросила я. – Ого, здорово! Даже лучше, чем раньше. Глаза выглядят более выразительно.

Науэль явно собирался возразить, но в комнату вошел Микель.

— Телефон.

— В дверь надо стучать, – заметил Науэль назидательно.

— Я же знал, что здесь Анна, – возразил Микель, и я немного обиделась. Если я нахожусь в комнате, то в ней точно не происходит ничего такого, на что детям не стоит смотреть, да?

Микель, посторонившись, выпустил из комнаты Науэля и немного задержался, немигающим холодным взглядом рассматривая яркого Эреля, источающего благоухание и неиссякаемое гомосексуальное очарование. Эрель подмигнул ему. Микель развернулся и ровным шагом удалился.

— Я пытался добиться от него хоть какой-то реакции, – объяснил Эрель. – Он суров.