Книга Синие цветы I: Анна, страница 168 – Литтмегалина

Изумление отчетливо проступило в голосе Науэля.

— Я сказал ему: «Как же вы все меня достали. Запредельно», а он ничего не ответил, только клацнул зубами и посмотрел на меня с такой злобой, будто мечтал порвать на куски. Я думал, за неделю он успокоится, но он был все еще в бешенстве, когда я встретил его снова. Вопил на меня во всю глотку, а я молчал и таращился на него, как кретин. Он сказал, что кому-кому, но не мне было останавливать его, потому что я сам не больше, чем труп, который зачем-то еще ходит. А я думал: может, так оно и есть, я – живой мертвец? Какое право у меня спасать его?

— А ты считаешь, что правильнее просто позволить человеку убить себя?

— Но это же его тело, и он сам решает, что с ним делать – как одеть, кому отдать, оставить ли в живых. Самоубийство и саморазрушение – это личное дело человека, и никто не имеет права вмешиваться. И само по себе желание спасти… вдруг оно всего лишь малодушие? Ты не хочешь наблюдать его смерть, ты не хочешь потерять его, и в итоге все, что ты делаешь для него, ты делаешь только для себя, заставляя его страдать дальше и дольше.

— А вдруг помощь – действительно помощь? – кротко возразил Эрель. – Ты стараешься протолкнуть человека сквозь мрачный период его жизни, если уж ему не хватает сил сделать это самостоятельно. Не все несостоявшиеся самоубийцы заканчивают в кровавой луже на дороге. Ведь ситуация в любой момент может наладиться, если только выдержишь, не сдашься раньше времени.

— Я не знаю, – Науэль потер переносицу.

— Не дергайся, – Эрель схватил его за голову. – А то я отрежу тебе ухо.

— Мое настоящее существование представляется мне лишенным всякой логики. Как будто тонешь и все никак не можешь достигнуть дна. Когда я думаю об этом, я понимаю всю ту ненависть, которую он обрушил на меня за мое вмешательство.

— Он не ненавидел тебя. Ты же был его единственным другом. Он просто был так разрушен внутри, что ни с кем не мог нормально взаимодействовать. Не воспринимай его уход как свою вину. Такой финал был неотвратим, как пуля, выпущенная прямо в цель.

— Дело не только в нем, – мрачно возразил Науэль. – Он один из многих.

— Корни пора красить. Если ты не хочешь, чтобы все были в курсе насчет мышиного цвета, подаренного тебе природой.

Вероятно, впервые в жизни Науэля не заботили отросшие корни.

— Я не понимаю, что не так с ними со всеми. С нашим поколением вообще. Эрель, ты осмотрись, когда в следующий раз придешь в клуб – где наши ровесники? Сплошь сопливые малолетки и несколько твидовых мужиков, что ходили ловить рыбу еще за десять лет до того, как я пришел, и будут еще десять после меня. Когда мне было шестнадцать, мог я представить, что почти все, с кем я общаюсь, сгинут?

— Уверен, в шестнадцать тебе было бы абсолютно наплевать, даже знай ты наверняка.

Науэль смотрел в одну точку, сделав свое лицо непроницаемым, как маска.

— Как ни прискорбно признавать, я меняюсь. Трудно быть равнодушным всю жизнь.

— Ты стал очень остро реагировать на чью-либо смерть, с тех пор как…

— Умоляю, избавь меня от своих наблюдений, – перебил Науэль.

— Эль, – успокаивающе произнес Эрель, – жизнь – это поток. Он стремителен. Кого-то уносит далеко, а кто-то и вовсе тонет.

— Я хочу вернуть все. Хочу, чтобы все стало таким, как вначале.