Книга Синие цветы I: Анна, страница 267 – Литтмегалина

Науэль ударил по тормозам. Он выглядел очень спокойным, как всегда, когда пребывал в настоящем бешенстве.

— Похоже, настало время поговорить с тобой об этом. Давай-ка отойдем.

— Никуда я с тобой не пойду!

— Это ты так думаешь.

Когда Науэль вышел и одним мощным рывком выдернул Джевел из машины, я приказала себе не вмешиваться. Волосы Джевел тянулись по земле, как мятая темная ткань, собирая на себя мусор, пока Науэль волок ее за ноги.

— Спаси меня от этого психа! – закричала Джевел с неподдельным ужасом.

— Нет уж, – дрожащими руками я достала из бардачка сигареты Науэля. – Мне надоело улыбаться и повторять: «Давайте все успокоимся». Я буду сидеть здесь и курить, хоть вы убивайте друг друга.

Выкрики Джевел превратились в один протяжный вопль. Я зажала сигарету в зубах и резюмировала: что бы там ни творилось, курить это все-таки кайф. Ухватив за руку, Науэль поднял Джевел и, размахнувшись как следует, звонко съездил ей по щеке.

— Я же девушка!

— А я, как старый пидорас, вне гендерных стереотипов! Будешь орать, не так врежу!

Джевел сдалась и своими ногами побрела в темноту, дальше.

Я успела медленно-расслабленно скурить семь сигарет, когда вернулась Джевел и тихо, как мышь, скользнула на свое место. Науэль не возвращался. Гадая, не прикончила ли его Джевел в отчаянной самозащите, я пошла искать. Нашла на полянке среди хрупких голых кустарников. Науэль сидел на поваленной сосенке: неустойчивое положение, неловко согнутые ноги.

— О чем ты говорил с Джевел? Она выглядит совершенно убитой.

— Так, придумал ей несколько историй на тему, что случается с непослушными мальчиками и девочками на улице.

— Придумал?

— Допустим, вспомнил.

Я предложила ему сигареты и зажигалку (он взял) и присела рядом.

— С тобой случалось много неприятностей?

— Думаю, я заслуживал каждой. И она, наверное, тоже заслужила. Вот только я смотрю на нее, и у меня от злости стучат зубы. Как она может быть такой неосторожной, нетерпеливой, тупой? Даже я был лучше.

Я улыбнулась.

— Ладно, – махнул Науэль рукой. – Я был в десять раз хуже. Сейчас сам не понимаю – как я мог двигаться в гибельном направлении столь уверенно и слепо?

— Ты был очень молод.

— А их миллионы, очень молодых. Значит ли это, что они так и будут мчаться по встречной, если только кто-то не развернет их правильно? – Науэль выдохнул вниз тонкую струйку дыма. – Не понимаю, почему я начал думать об этом. Какое мне дело? Почему вещи, которые раньше даже не задевали, теперь режут? Почему меня тревожит, что кто-то повторит мои ошибки? Почему я боюсь, что мои фильмы и фотографии могут сбить кого-то с пути? Я всегда был бесчувственен, как в броне. Я хочу таким оставаться. Мне ни к чему ответственность.

— Это нормально. Ты меняешься с возрастом. Трудно в двадцать шесть быть таким же эгоистичным, как в шестнадцать.

— Не напоминай мне о возрасте. Я как бабочка осенью.

— Глупость какая.

— Это правда. Все, что у меня есть – это лицо и тело.

— Ты отлично выглядишь.

— С каждым годом мне сложнее делать вид, что все в порядке. У меня постоянно что-нибудь болит. То темнеет в глазах, то голова кружится. Мне не хватает энергии, и я чувствую себя разбитым. Я как проститутка, которая начинает снижать цену. Я не хочу превратиться в кого-то вроде моего отца, – пробормотал он самому себе. – Я лучше умру.