Книга Синие цветы I: Анна, страница 288 – Литтмегалина

Я заплакала, не находя душевных сил сдержаться. Не знаю, кого я оплакивала больше: Науэля или себя. Я как будто была привязана к тонущему камню.

— Я все равно хочу его получить.

— Оставайся с ним, будь ему другом, Анна. Но будь благоразумной. Мне кажется, у тебя сложился какой-то искаженный образ Науэля. Как будто его можно спасти, и ты способна это сделать, после чего вы будете жить вместе долго и счастливо, и все родившиеся у вас дети будут такие же красивые, как он. Но это не так. Склонный ко лжи мужчина с психическими отклонениями определенно не тот человек, с кем ты можешь быть счастлива. Даже он сам это понимает.

— Возможно, у тебя есть какие-то скрытые мотивы, заставляющие говорить мне все это…

— Мои мотивы совершенно прозрачны. Я вижу, что ты делаешь себе больно, и мне невыносимо смотреть на это. Я могла бы оказаться на твоем месте, но заставила себя отказаться от него. С ним можно поддерживать чудесные отношения, сохраняя некоторую дистанцию. Но каждого, кто приблизится к нему слишком близко, Науэль рано или поздно начинает терзать. Не потому, что он злой или жестокий. Но в каком-то смысле он отъявленный эгоист. Он видит, что его страдания ранят и всех окружающих. Но не предпринимает достаточно усилий, чтобы прекратить это. В общем-то, проблемы с психикой для него даже выгодны. Он получил законное право мучиться.

— Все, что ты говоришь – неправда.

— Скажи мне, что ты не страдаешь, – пожала плечами Ирис.

Если бы я задумалась, сколько раз Науэль заставлял меня буквально задыхаться от боли, я бы начала рыдать. Поэтому я только стиснула зубы, плотнее запахнула полы моего красного пальто и огрызнулась:

— Ты заранее убедила себя, что не сможешь с ним справиться. Но, возможно, у меня есть способности, которых нет у тебя.

— Мы можем сделать лишь то, что можем. Мы не способны вылечить чье-то психическое заболевание силой нашей воли или извлечь травматичные переживания из чьего-то мозга. И мы не сможем уберечь от падения в яму человека, который отчаянно стремится туда сам.

— Так что ты мне предлагаешь? Стоять и наблюдать, как он прыгает?

— Я предлагаю тебе не прыгать за ним, – Ирис вдруг протянула руки и обняла меня, и когда ее голова соприкоснулась с моей, я ощутила нежный, успокаивающий запах ее волос.

Я помедлила секунду, а потом все же сказала:

— У меня еще один вопрос. Науэль упоминал, что убил человека…

— Мне надоело ждать, – Науэль ворвался в комнату, и мы с Ирис отшатнулись друг от друга, как два заговорщика.

Я встретилась с ней взглядом, когда мы прощались, и, хотя Ирис улыбалась, я почувствовала ее страх и грусть, услышала, как мысленно она прощается с Науэлем, понимая, что вряд ли увидит его снова. Она не успела дать мне пояснения касательно якобы совершенного Науэлем убийства, но и то, что я от нее услышала, придавило меня настолько, что все потеряло смысл, кроме очередной порции кислорода.

Науэль был бесстрастен. Что внутри него кипело, он не ведал и сам.

Мы легли спать в одиннадцать, отыскав для машины безветренное место за деревьями. Но я не спала. Свернувшись, точно эмбрион, на тесном заднем сиденье, замотавшись в новое одеяло, я лежала с открытыми глазами и слушала, как мысли тяжело ворочаются в моей голове. Когда Науэль, сидящий впереди, уронил голову на грудь и ровно, спокойно задышал, я решилась. Посветив себе зажигалкой, оставшейся с лучших времен (когда я смолила с утра до ночи), я проверила бардачок и карманы его пальто. Чисто. Покрутила головой – где еще может быть? Запустила руку под сиденье – и нашла… Прозрачный пакет, полный пластиковых баночек. Я громко всхлипнула, и Науэль проснулся.