Книга Охота на мышку, страница 170 – Юлия Гетта

— Я могу войти? — уточняет уже спокойнее.

Пожимаю плечом и отхожу в сторону, пропуская его в своё жилище. Пусть убедится, раз уж такие сомнения.

В отличие от Мышки, Пётр Эдуардович не порывается снять обувь. Цепко и брезгливо он осматривает пространство вокруг себя, заглядывает в комнату, потом на кухню. Дольше всего изучает пустые бутылки из-под водки, что по-прежнему рядком стоят возле раковины.

А я наблюдаю за ним, испытывая какое-то дебильное злорадство.

Ну что, урод, не ожидал, что возлюбленный твоей дочери окажется до такой степени неблагополучным? Да, в таком вот бомжатнике я живу.

И Тане на это плевать, она меня всё равно любит.

А вот тебе совершенно не плевать, если судить по твоей перекошенной от отвращения физиономии.

Но у меня плохие новости, папаша. Тебе придётся с этим смириться.

— У вас тут что, пирушка была? — снова закипает он, шагая на меня с угрожающим видом. — Ты мою дочь споить решил⁈

— Не ссыте, батя, это старые бутылки, — усмехаюсь я, приваливаясь спиной к стене. Температура долбит, тяжко стоять на ногах.

Мышкиного пахана передёргивает от моего ответа.

— А ты что, ещё и наркоман? — прищуривается он, внимательнее вглядываясь в мою рожу. — Почему глаза такие красные? И потный весь… как свинья…

— Ага, наркоман, — невозмутимо киваю я, — под герычем всегда так, знаете ли.

Шары его становятся огромными, и вены надуваются на висках. А меня разбирает смех. Но из-за боли в горле он больше напоминает кашель.

— Да пошутил я, расслабьтесь, батя.

— Не надо меня так называть, — зло цедит Пётр Эдуардович.

— Почему? Мы же с вами родственники почти, — продолжаю стебаться я. — Мы с Таней, может, скоро поженимся. Батя — оно как-то лучше звучит, чем тесть, правда же?

Он багровеет на глазах, а я получаю от этого ни с чем не сравнимое удовольствие.

— Поженитесь⁈ И где же вы жить-то будете? Поженятся они! Здесь вот, что ли! — Он снова гадливо осматривается по сторонам.

— А что вас не устраивает? — ухмыляюсь я. — Не хоромы, но люди как-то живут. Тесновато, конечно, вчетвером будет, но, как говорится, в тесноте да не в обиде.

— Вчетвером?.. — охеревает Пётр Эдуардович.

— Ну да, батю же моего по УДО освободили, я разве не говорил?

Вижу, как нервно дёргается кадык на его шее.

— Да вы не переживайте так сильно, — угораю я. — Да, у нас грязновато и пахнет не очень. Но это ведь не главное, правда? Главное, что мы с Таней любим друг друга. Она привыкнет.

Мышкин пахан реально бледнеет, и я осаживаю сам себя. Кажется, пора завязывать, пока его удар не хватил. Да и сил у меня уже нет ломать эту комедию.

— Короче, валите отсюда, батя, мне прилечь надо, я болею…

Но он и не собирается никуда уходить. Стоит как истукан, нависая надо мной горой. Кулаки свои сжал, будто всечь хочет.

— Слышь, клоун, оставил бы ты мою дочь в покое. По-хорошему тебя прошу — не ломай ей жизнь.

— Да кто ломает? Вообще-то я люблю её! — оскаливаюсь я уже без шуток.

— Любишь, да? Ну, если любишь, подумай, какое у неё будущее с тобой? Вот в этом гадюшнике с твоим отцом-уголовником жилплощадь делить? И ждать, пока тебя снова посадят? Ты всерьёз думаешь, это предел её мечтаний?

Теперь мне окончательно расхотелось шутить. Захотелось достать отцовскую биту из-под дивана и угандошить этого козла в пару точных ударов. Потому что каждое его грёбаное слово попало по мясу. Расчленило без ножа.