Книга Развод. Семейная тайна, страница 38 – Луиза Анри

— Крепость, — повторил он. И сжал мою руку. Клятва. Готовая к осаде. Теперь не только против тьмы, но и за этот проблеск света.

Тишину разорвал резкий, пронзительный звонок. Не вибрация — именно звонок. Стационарного телефона в кабинете Гордея. Он вздрогнул. Мы оба повернули головы. Звонок был другим. Тревожным. Настойчивым. Незнакомым. Чувство недавнего тепла сменилось ледяным предчувствием. Этот звонок… он не сулил ничего хорошего. Дверь в кабинет была приоткрыта. Гордей схватил трубку. — Алло? — его голос был резким, деловым.

Я видела, как его спина резко напряглась. Как побелели костяшки пальцев, сжимающих трубку.

— Что?.. — прошептал он. Голос сорвался. В нем было нечто большее, чем гнев или раздражение. Шок. Растерянность.

— Где?.. Аэропорт?.. — Он слушал, его лицо стало мертвенно-бледным. Он медленно опустился на край стола, словно ноги подкосились. — Адель?.. — вырвалось у него, и это имя прозвучало не как ругательство, а как стон. — …что?.. Повтори…

Ледяная волна накрыла меня. Земля ушла из-под ног. Я поняла. Поняла, кто звонит, еще не слыша слов. Его взгляд метнулся ко мне — полный невыразимой паники, вины и ужаса. Ужаса от услышанного.

— …не может быть… — прошептал он в трубку, голос чуть слышный. — …ты уверена?.. Беременна?.. Мой?.. — Последнее слово прозвучало как выстрел в внезапно воцарившейся гробовой тишине кабинета.

Время остановилось. Слово «беременна» повисло в воздухе тяжелым, ядовитым шаром. Ее заявление. То самое, страшное, из того звонка неделю назад. Не факт. Утверждение. Обвинение.

Из трубки доносились истеричные рыдания, сдавленные крики, обрывки фраз: "…да, твой… Гордей, помоги!.. Я в аэропорту… Не знаю что делать… Твой ребенок!.."

Гулкая пустота обрушилась после того, как он бросил трубку. Гордей сидел, сгорбившись, уставившись в одну точку на полу. Его дыхание было прерывистым. Мир рухнул. Наш только что окрепший мир. Адель была здесь. Не просто враг где-то вдалеке. Она прилетела. И привезла с собой этот кошмар — свое заявление, свою истерику, свою беременность, реальную или мнимую, которая навсегда изменила расклад сил.

Я стояла, прижав руку ко рту, не в силах вымолвить ни звука. Глаза Гордея, полные смятения и отчаяния, встретились с моими. В них читался один немой, жуткий вопрос: Правда ли это? Ответа не было. Только немое оцепенение, звон в ушах и неумолимый факт: Адель приехала. И она снова бросила эту бомбу — свое заявление о беременности. Битва только что перешла в новое, страшное измерение неопределенности и боли. Исход был неизвестен, а земля под ногами превратилась в зыбучий песок лжи, истерики и чудовищного «а вдруг?».

Гулкая пустота обрушилась после того, как он бросил трубку. Звук пластика о деревянный стол прозвучал как выстрел. Гордей сидел, сгорбившись, уставившись в узор паркета перед своими ботинками. Казалось, воздух в кабинете сгустился до состояния железа, давя на виски, на легкие. Его дыхание — резкие, неглубокие вдохи — было единственным звуком, нарушающим немое оцепенение.

Ася стояла на пороге, рука все еще прижата ко рту, пальцы впились в кожу. Слово «беременна» звенело в ее ушах, смешиваясь с истеричными рыданиями из трубки. Не факт. Заявление. Но оно висело здесь, невидимое и ядовитое, как газ. Она видела его спину — напряженную, сломленную. Видела побелевшие костяшки его пальцев, все еще сжимавших несуществующую трубку. Видела, как тень Аделиматериализовалась не где-то в Париже, а здесь, в этом кабинете, в этом доме, разрывая хрупкую ткань их перемирия.