Книга Развод. Семейная тайна, страница 40 – Луиза Анри

Он вскочил. Резко. Его смятение сменилось лихорадочной решимостью. — Я… Я вызвал охрану, — сказал он, хватая ключи от машины со стола. Голос стал резким, командирским. Маска контроля наползла на панику. — Они будут здесь через минуту. Двое в доме, трое у ворот. Никто не войдет. Никто не подойдет к тебе. — Он подошел к ней, его руки схватили ее плечи, сильные, почти болезненные. Его глаза горели. — Я вернусь. Быстро. Я узнаю правду. И я… Я не выберу ее, Ася. Клянусь тебе жизнью. Жизнью Лии. Я выбираю вас. Всегда.

Он не ждал ответа. Его губы грубо, почти отчаянно прижались ко лбу. Быстро. Жестко. Потом он развернулся и почти выбежал из кабинета. Через мгновение за окном взревел двигатель его внедорожника, и шины взвизгнули на гравии, унося его прочь. К аэропорту. К Адель. К хаосу.

Ася стояла посреди кабинета. Запах его одеколона, смешанный с запахом ее страха, витал в воздухе. Тишинаснова опустилась на дом, но теперь она была другой. Напряженной. Звенящей ожиданием. Она услышала шаги охраны в холле, низкий голос по рации. Ее защита. Ее тюрьма.

Она медленно подошла к окну. Вдалеке, за деревьями, мелькнули огни удаляющейся машины. Он ехал к ней. К женщине, заявившей, что носит его ребенка. К женщине, грозившей Лии.

Ася положила обе руки на живот. Лия шевельнулась, будто почувствовав материнскую тревогу, материнскую ярость. — Тише, солнышко, — прошептала она, гладя выпуклость под платьем. Голос дрогнул, выдавая напряжение, скрытое за стальной маской. — Мама здесь. Мама не дрогнет. Что бы он ни привез оттуда… Мы будем готовы.

Она не плакала. Она смотрела в темнеющее окно, где исчезли огни его машины. Битва вступала в новую фазу. Исход зависел от того, что Гордей найдет в аэропорту. Правду или ложь? Жертву или актрису? И главное — что он принесет назад в своем сердце. Ася сжала кулаки. Она не отдаст своего солнца без боя. Даже если тень оказалась страшнее и коварнее, чем она могла представить. Ожидание только начиналось, и каждый его минута была испытанием на прочность.

Асфальт под колесами «Гелендвагена» ревел слитным воем. Педаль газа была вдавлена в пол. Городские пейзажи мелькали за окном смазанными пятнами света и тени. Но Гордей не видел дороги. Перед его глазами стояли два образа, сменяя друг друга с калейдоскопической жестокостью.

Ася. Ее лицо в кабинете, когда он произнес: «Она… беременна. Моим». Белое, как мрамор, с огромными глазами, в которых не было слез. Только ледяное понимание. И ее голос, ровный и стальной: «Поезжай. Узнай правду. Но помни…» Помни Лию. Помни ее. Помни, что выбор, который он сделает там, в аэропорту, будет окончательным. Этот лед в ее взгляде прожигал его насквозь сильнее любой истерики. Он оставил ее. Оставил одну, под охраной, но одинокую в самом страшном смысле этого слова. С тенью Адели, ворвавшейся в их дом через телефонный звонок. Страх номер один: что эта тень станет непроходимой пропастью между ними. Что он уже потерял ее доверие безвозвратно.

Адель. Ее голос в трубке. Не сладкий яд, не расчетливая манипуляция. Настоящая истерика. Срывающийся на крик голос, захлебывающиеся рыдания, слова, вылетающие обрывками: «…кровь… везде кровь… помоги… ребенок… твой ребенок… умирает!..» Этот звук — он впился в мозг, как заноза. Даже если беременность — ложь (а он отчаяннонадеялся, что это ложь, кошмарный блеф), даже если это спектакль… Страх номер два: что «кровь» — правда. Что там, в аэропорту, происходит что-то реально ужасное. Что женщина, с которой его связывало темное прошлое, возможно, умирает или теряет ребенка, крича его имя. И он, Гордей Савелов, бросит ее? Даже зная все ее грехи? Его моральный стержень, его чертово чувство ответственности, не давало ему этой роскоши. Он должен был убедиться. Должен был попытаться помочь. Иначе он не был бы собой. И этот долг разрывал его на части.