Книга Измена. Игра на выживание, страница 24 – Луиза Анри

— Будет сделано, босс. — Тихон кивнул и бесшумно растворился в полумраке кабинета, как тень.

Ян остался один. Боль вернулась, усиленная усталостью и гневом. Он смотрел на просыпающийся город, сжимая здоровой рукой подоконник до хруста костяшек. Расследование запущено. Маховик повернулся. Теперь нужно ждать. И быть готовым. К удару. К предательству. К тому, что правда окажется еще грязнее, чем он думал. И к тому, что в центре этой грязи могла оказаться женщина, чьи глаза не давали ему покоя. Он резко отвернулся от окна. Слабость. Глупость. Сентименты. В его мире им не было места. Только сила. Только месть. Только власть. И те, кто посмел на него поднять руку, очень скоро пожалеют об этом. А нечистые на руку — поплатятся. Все. Без исключений.

Тихон стоял в тени коридора, сливаясь с обоями темного дерева. Его пост — напротив массивной двери в комнату, где держали докторшу. Не «люкс», не «апартаменты». Просто комната. Надежная клетка. Он был камнем: неподвижным, дышащим редко, с глазами, привыкшими видеть все в полумраке. Его задача была проста: охранять. Предотвращать побег. Докладывать боссу. Ни больше, ни меньше.

Из-за двери доносилось лишь мерное тиканье старинных часов где-то внутри комнаты. Ни рыданий, ни стука кулаков. Тишина после бури, — отметил про себя Тихон. После ярости Яна и угрозы «мужского разговора» тишина была красноречивее крика. Держится.

Утро сменило рассвет. Пора проверить объект. Он повернул ключ беззвучно, открыл дверь ровно настолько, чтобы войти.

Она стояла у окна. Не сидела, сломленная, не металась. Стояла. Спиной к комнате, руки опущены, но плечи — непривычно прямые для пленницы, только что избегшей грубого допроса. В слишком большой чужой рубашке, босая, с темными волосами, спадавшими беспорядочно на спину. Она смотрела сквозь бронированное стекло и решетку на серый город, залитый утренним светом. На свободу.

Тихон вошел. Закрыл дверь. Не запер. Стал в метре от нее, не скрывая своего присутствия. Она не обернулась сразу. Сначала лишь напряглась, едва заметно — спина стала еще прямее. Затем медленно повернулась.

Их взгляды встретились.

Тихон видел страх. Глубокий, животный, застывший в глубине серых глаз. Видел следы бессонной ночи — синеву под веками, бледность. Видел ссадины на костяшках сжатых кулаков — следы отчаяния, выплеснувшегося на стены или дверь. Все это было ожидаемо.

Но было и другое.

Не было истерики, которая трясла Риту при малейшей угрозе ее статусу. Не было наглой самоуверенности Алисы, построенной на чужой власти. Не было и тупого оцепенения, которое Тихон видел у многих в подобной ситуации.

В ее взгляде, поверх страха, была ясность. Твердость. Какое-то внутреннее достоинство, которое не сгибалось под тяжестью обстоятельств. Она не опустила глаза. Не отвела взгляд. Она держала его каменный, оценивающий взгляд. Не вызывающе. Скорее… как равный, попавший в беду, но не сдавшийся. В ее позе, в этой прямой спине, в подбородке, чуть приподнятом, читалась непокоренность. Не кричащая, не глупая, а тихая, глубокая, словно высеченная из гранита. Как будто весь ужас ее положения не мог сломать что-то самое главное внутри.

Не крыса, — констатировал про себя Тихон. Не тряпка.

Это было непохоже. Непохоже на женщин, крутившихся вокруг Яна — расчетливых, жадных, напуганных или пустых. Непохоже на тех, кого Тихон привык видеть в ловушках криминальных разборок — сломленных, плачущих, торгующихся. Здесь была стойкость. Качество редкое. Ценное. И… опасное. Потому что стойких людей сложнее сломать, но и сложнее предсказать.