Книга Измена. Игра на выживание, страница 30 – Луиза Анри

Это молчаливое игнорирование, этот абсолютный ноль реакции, казалось, обжег Риту сильнее любой дерзости. Ее безупречная маска на миг дрогнула. В глазах мелькнуло что-то острое — ярость? Раздражение? Она резко отвела взгляд, будто испачкалась.

Она повернулась к Тихону, ее осанка стала еще жестче, царственнее.

— Проследи, чтобы она не перепачкала скатерть своими… воздержаниями, — бросила она с ледяным шипением. И, не дожидаясь ответа, развернулась и пошла к выходу. Ее каблуки стучали по паркету уже громче, чем на входе.

У самой двери она остановилась, не оборачиваясь. Голос донесся холодный и отчетливый:

— И перестань называть ее "докторша", Тихон. Ну не докторша же. Заложница и есть заложница.

Дверь за ней закрылась с чуть более громким, чем нужно, щелчком.

Тишина в столовой стала густой, как смола. Тихон тяжело вздохнул, едва заметно покачав головой. Он посмотрел на Оливию. Она все так же сидела, глядя теперь куда-то в пространство перед собой, сквозь стену. Ее лицо было маской спокойствия, но напряжение витало вокруг нее почти осязаемо.

— Пойдемте, — сказал он просто, без прежнего "докторша". Голос его был усталым.

Оливия встала. Она не посмотрела на тарелку, на еду. Она просто пошла за Тихоном обратно в свою комнату, неся с собой не только стены заточения, но и горький вкус яда, оставленного в воздухе. И последние слова Риты — "Ну не докторша же" — звенели в ушах, как колокольчик, отмеряющий ее новую, унизительную реальность в этом мире. Кульминация презрения была достигнута, и дверь в ее комнату закрылась, словно захлопнувшаяся крышка гроба. Что дальше? Слова Риты висели в воздухе угрозой — сколько продлится эта "прихоть" Пахана?

Плечо горело адским огнем. Каждый вдох отдавался тупым ударом под ключицу. Ян стоял у бронированного окна, курил, стиснув зубы от боли и ярости. Боль — от пули какого-то шрамовского ублюдка. Ярость — от собственного бессилия, от этой чертовой заложницы в саду, которая не выходила из головы.

Он смотрел на нее. Оливия. Сидела на каменной скамье под его проклятыми розами, спиной к особняку, словно выставив ему свой хрупкий, упрямый хребет. Тихон, тенью, стоял неподалеку. Она не плакала. Не металась. Просто сидела, сгорбившись, но в этой сгорбленности чувствовалась не сломленность, а… сосредоточенность. Как будто копила силы. Или ненависть.

«Черт возьми», — мысленно выругался он, делая глубокую затяжку. Дым обжигал легкие, но не заглушал назойливый зуд любопытства. Что в ней? Не его Маргаритка — она огонь, дорогой огонь. Искусный макияж, тело, вылепленное фитнес-тренерами и пластическими хирургами, платья, которые стоят как хороший автомобиль. Красиво? О да. Сексуально? Еще как. Но… предсказуемо. Как дорогой коньяк — знаешь вкус наперед. Она знала правила игры, играла в них виртуозно. Ему это нравилось. И удобно. И не дешевые шлюхи из его клубов, готовые раздвинуть ноги за пачку купюр и глоток внимания Пахана. Таких он видел сотни. Пустышки. Шумные, яркие, пустые.

А эта… Тихая. Серая мышка? Нет. Лицо… Бледное, усталое, но черты — чистые, благородные, как на старых портретах. Высокие скулы, прямой нос, губы, сжатые в упрямую ниточку. И глаза… Серые, глубокие, как омут в лесной глухомани. Даже сейчас, сквозь стекло, он чувствовал их силу. Не страх до одури, а холодную, ясную думающую ярость. Врач. Всегда врач. Даже здесь.