Книга Измена. Игра на выживание, страница 32 – Луиза Анри

Рита вырвалась, отпрянув. Ее лицо исказила гримаса ненависти — к нему, к той фигурке в саду, к самой себе.

— Я создана для многого, Ян, — выдохнула она, выпрямляясь, пытаясь сохранить достоинство, но голос дрожал. — Но не для того, чтобы терпеть грязь в своем доме. И твои внезапные… извращенные фетиши!

Ян рассмеялся. Коротко, жестоко.

— Мои фетиши — это мое дело, душа моя. Запомни раз и навсегда. — Он сделал шаг к ней, заставляя отступить. Весь его вид излучал неоспоримую власть и угрозу. — А теперь вали. Пока я не передумал и не решил проверить, на что еще ты годна, кроме как на завивание соплей. Или тебе заняться больше нечем? — Его взгляд, ледяной и жестокий, пригвоздил ее к месту.

Рита побледнела. Ее глаза сверкнули слезами ярости. Она резко развернулась и выскочила, хлопнув дверью так, что задрожали стекла.

Ян остался один. Адреналин бил в висках, смешиваясь с болью и неудовлетворенным желанием. Он повернулся обратно к окну.

Она все еще сидела там. Маленькая, упрямая точка в его огромном, кровавом мире. Заложница. Проблема. Но почему-то в памяти всплыло ее лицо в момент, когда его люди ворвались в квартиру — не искаженное ужасом, а ясное, анализирующее. И то, как она, бледная как смерть, но четко отрицала свою причастность. И как его кулак сжимался от дикого желания не ударить ее, а… прикоснуться.

Проверить, такая ли хрупкая эта шея на самом деле.

«Черт побери!» — мысленно выругался он, с силой ударив кулаком по подоконнику. Боль в плече пронзила его, как нож, но физическая боль была ничто по сравнению с яростью на самого себя. Он — Пахан! У него есть война, власть, долги, кровь! У него нет места для этой… искры. Этого непонятного влечения к женщине, которая должна была быть всего лишь разменной монетой или трупом.

Он резко отвернулся от окна, к столу, заваленному докладами о передвижениях Шрама. Схватил первый лист, пытаясь впиться взглядом в цифры. Но образ — прямая спина на скамье, бледная кожа на солнце, серые глаза, полные немого вызова — стоял перед ним ярче любых цифр. И где-то глубоко внутри, под слоями цинизма и жестокости, тлел тот самый запретный огонь, разожженный чарующей загадкой в лице докторши. И это бесило его пуще пули Шрама. Потому что эта искра грозила спалить все его железные правила дотла.

Два дня. Два дня ядовитых взглядов Риты и тяжелого раздумья Яна. Боль приглушилась до назойливого фона, но в голове, вопреки всему, упрямо стоял образ: темные волосы в небрежном хвосте, серая блузка и глаза — глубокие, как лесные озера, полные немой силы посреди страха. Оливия. Докторша. Заложница. Искра, грозившая спалить его железный контроль. Он злился на себя, но не мог отвести взгляд.

Вечер второго дня накрыл виллу теплой, звенящей тишиной. Ян перекатывал доклады о Шраме и неуловимой крыше, когда тишину разорвал глухой удар где-то у восточного крыла. Потом еще один. И третий.

Взрывы.

Бронированные стекла задрожали. Секунду спустя вилла взорвалась оглушительной какофонией звуков: треск автоматных очередей, рвущий воздух, дробный цокот пуль по стенам и броне, крики людей и дикие вопли нападавших.

Атака!

Ян вскочил, ярость вытеснила все мысли. Пахан проснулся мгновенно. Он рванул ящик стола, выхватывая тяжелый «Глок» с прикрепленным фонарем и магазином расширенной емкости. Его лицо стало каменной маской хладнокровной ярости.