Книга Рыжий демон осенних потерь, страница 118 – Евгения Райнеш

— Как-то странно… – поежилась я. – Свет вообще бывает нечистым?

— Наверное, у меня просто не хватает слов, – признался Кит. – Это такое… Легкость, парение, ощущение вечного праздника. Ты все делала необыкновенным чудом, словно зажигала черные лампы на серой улице. Вкус становился ярче, цвета – сочнее… Есть с тобой конфеты было в сто раз вкуснее, чем одному, а смотреть мультики… будто ты и в самом деле попадаешь за экран, начинаешь по-настоящему ощущать запахи и прикосновения, и боль от ударов тоже. В нарисованном мире, который превращался в настоящий. Черт, это все не то, не то… Никак не могу подобрать, чем ты для меня…

— Была?

— Нет, всегда есть. Словно черная дыра. Восхитительная, прекрасная, затягивающая, далекая и очень опасная. Но с тобой хочется жить, несмотря ни на что, если ты понимаешь… И эта твоя способность: превращать самые обычные вещи в нечто, полное загадочных праздников и опасных, но парадоксально уютных тайн… Черт, опять я не могу сказать то, что хочу. Не умею…

— Еще лучше! – я уже стала выходить из себя. – Кондратьев, ты сейчас про черные дыры наговорил на пожизненное… Еще слово в том же духе – и никогда тебе не прощу.

Хотелось, чтобы он замолчал. Ни сейчас, ни больше никогда я не собиралась это выслушивать. Оно пугало. Ввергало в непонятное, но безнадежное отчаянье. Что за дыра чернела… нет, не в моей, в его груди? В Никите Кондратьеве, которого я знала как облупленного с самого детства, открывалась неизвестная мне бездна. Кому бы понравилось обнаружить такое в лучшем друге?

— Не обижайся, – сказал Кит, уловив мои ощущения. – Просто сегодня мне нужно было поговорить об этом, иначе взорвусь. Я никогда ни к кому не испытывал такого притяжения. Знаешь, одно время, честно говоря, думал, что влюблен, но потом понял – это другое. После той ночи… мы договорились никогда не вспоминать, но именно тогда я понял. Не любовь и не страсть. А вернее и то, и другое вместе, но такое… как жизнь и смерть сразу.

— Кит, – до меня вдруг начало доходить.

Он считает, мы о чем-то договорились, очевидно, о важном. Но если о таком важном, почему я в упор не понимаю о чем речь?

— Что ты имеешь в виду, говоря «эта ночь»?

Кит посмотрел на меня с непонятной ненавистью:

— Ты притворяешься, что не придала случившемуся вообще никакого значения? Или… Алька, ты и в самом деле имеешь феноменальную способность навсегда вычеркивать из жизни все, что считаешь ненужным. Оставляешь себе только праздники.

Тут уже немного разозлилась я:

— Так делают все. Стараются не вспоминать то, что делает жизнь некомфортной. Кроме, очевидно, мазохистов. А ни ты, ни я не получаем наслаждения от боли, насколько мне известно. Может, прекратишь говорить загадками? Скажи прямо.

Я вспомнила, как Кит после гибели Феликса сначала избегал меня, а затем, вроде, все наладилось, только время от времени он принимался говорить непонятные и, по моему мнению, ненужные вещи. Именно те, которые Кондратьев сам так называл – «ненужные вещи». То есть болтовня ни о чем. О том, что нельзя потрогать, сжать в руке, выследить и арестовать, в конце концов. А теперь он сам уподобился тем «романтичным придуркам», которые постоянно рассуждают о «ненужных вещах».

— Прямо ты запретила. И если для тебя это ничего не значит, то и для меня – тоже. И так делают далеко не все. В общем, проехали. Я сказал, мне стало легче. Теперь пойду.