Книга Рыжий демон осенних потерь, страница 52 – Евгения Райнеш

— Ника, – улыбнулась я. – Ты дала мне свое короткое имя в качестве отчества. Будто ты – мой отец. Елки-палки, я никогда и не задумывалась об этом.

Принимала как должное. Просто так всегда было, на подкорке: боль и слезы уходят от теплой ладони на волосах. И голоса Ники: «Тише, тише, Аля, тише, а то счастье не услышим». Она всегда так приговаривала, и гладила, снимая горечь, обиду и боль.

— Ну да. А теперь допрос окончен? Будем пить чай?

— Допрос не окончен, но чай пить будет, – я щелкнула кнопкой чайника. – И, знаешь, Ника, мне и в самом деле стало легче. Я так боялась, что в моем прошлом окажется какая-нибудь алкоголичка, которая родила ребенка в вокзальном туалете и сбежала, оставив его в мусорной корзине с использованной бумагой и окровавленными тампонами. Не знаю почему, но я очень этого боялась. Теперь мне легче.

Ника понимающе кивнула.

— В личном деле записано, что при приеме ты была ухоженная. И я сама видела: никаких болезней, вшей или ранений. Пухленькая, как и положено в этом возрасте здоровому ребенку. О тебе заботились, кто бы они ни были.

— Это радует, хотя и не утешает, – пробормотала я. – Что ж, когда-то меня любили, прежде чем оставить в лесу у какой-то пожароопасной избушки.

— Аля, – Ника покачала головой. – Ты же сама сказала: мы не знаем, что случилось. Не судите, да не судимы. Особенно в том, в чем не до конца уверены. Включи своего внутреннего адвоката. Твоими мыслями слишком уж владеет «прокурор». Должно быть равновесие для устойчивой психики. Обвиняя, защищай, помнишь?

— Да знаю я, – в моем голосе, помимо воли, прорезалась досада. – Так мне проще. И, кроме того, Ника я всю жизнь думала именно так, как прокурор. Разве можно по щелчку пальцев тут же перестроить голову?

— Нельзя. Но, Аля… Ты поймешь со временем, почему прошлое не менее важно, чем настоящее, и даже, чем будущее. Так тяжело жить в мире, где уже никто не помнит тебя ребенком. Знаешь… – Ника вдруг как-то очень светло улыбнулась. – Мне иногда кажется, что смерть – это грань, за которой начинается обратный отчет.

— Что ты имеешь в виду? – удивилась я.

— Когда умираешь, все переворачивается. Ты словно оказываешь по иную сторону зеркала и начинаешь двигаться в обратном направлении. Становишься все моложе, вокруг тебя начинают появляться люди, которые, казалось бы, ушли безвозвратно. Тело становится более упругим, а ум ясным, мир – новее и интереснее. В нем опять появляются загадки, но главное: желание их разгадать. Вот ты уже сорокалетняя женщина, полная амбициозных планов… Не смотри так снисходительно, Алечка, стать такой после того, как побывала восьмидесятилетней руиной – это и в самом деле счастье. А потом тебе двадцать пять – и весь мир перед тобой на ладони…

— А потом пятнадцать, – засмеялась я, – и ты рыдаешь от того, что в зеркале отразился слишком большой, по твоему мнению нос. Я поняла главную мысль твоего спича, Ника. Мне вот только интересно: а там, за гранью, когда начинается обратный отчет, ты помнишь вот эту жизнь? Которую проживаешь там задом наперед?

Ника пожала плечами:

— Вот этого я не знаю. Только уверена: если после шестидесяти тебе наступит пятьдесят, а потом – тридцать, ты наверняка будешь ценить то, что есть, помня об уже прожитой старости. И уж точно в пятнадцать не будешь рыдать из-за того, что тебе твой нос кажется слишком большим…