Книга Этот мир не для нежных, страница 52 – Евгения Райнеш

Опять приподнялась с места гора Миня. «Палач», — пронеслось в голове у Лив. Она явно, словно с глаз слетела пелена, увидела, что лицо у него — точно не лицо, а бычья морда, а под шапочкой прорывают шерсть рога. Миня надвигался на неё с какой-то странной готовностью, нелепо разводя в стороны руки, словно хотел крепко обнять. «Они все тут сумасшедшие», — паника уже билась в висках девушки.

В этот момент вскочил Савва. С совершенно неигровой решимостью он в мгновение ока очутился рядом с Лив, между ней и Миней, и положил руку на карту, которая лежала перед ней.

— Я — жертва, — громко сказал он. — Напрасная, ничего не подозревающая жертва. Я нахожусь на той чаше весов, которая склоняет мир в сторону света, и противостоит разрушению. Вы — мои враги, а время — друг мой. Уничтожив меня, вы его получите.

Одновременно что-то нечленораздельное закричала Лера, приказным голосом «Савва, не смей!», — скомандовал Фарс, и Миня хлопнул в ладоши. Савва исчез. На карте сидел маленький, взъерошенный воробей. Он секунду вертел непонимающе серой головой, затем пронзительно вскрикнув, поднялся к потолку, вылетел в сени и пропал. За окном послышался клекот и шум крыльев. Затем настала оглушающая тишина.

Тут уж Лив громко заорала «А-а-а», стукнула по столу руками и выскочила из комнаты, потеряв на ходу даже свою куртку. В волочащихся по земле штанах, чужой футболке и носках. Обуться она, понятно, уже не успела. Инстинкт самосохранения подсказал ей, что нужно бежать отсюда. Вот только куда? Выбирая меньшее из зол, она устремилась к дому сумасшедшего изобретателя. Ибо вокруг был только лес и пугал он её нисколько не меньше, чем странная компания. В которой только что... Господи, этого не может быть! Совсем, совершенно не может быть. Но ... Но неужели они действительно только что превратили Савву в воробья?

Геннадий Леонтьевич не то, чтобы ждал, а просто знал, что это случится. Ему было известно всё, за некоторым, впрочем, исключением. Вот чего он никак не хотел допустить, так это, что кто-то требовательно и истерично забарабанит в его дверь. И именно в такой неподходящий момент.

Изобретатель пытался уснуть. Эта выматывающая бессонница к ночи надвигалась особенно тоскливо и беспросветно. Он использовал каждую возможность, каждый признак надвигающегося успокоения, чтобы попытаться провалиться хоть и не в сам глубокий, здоровый сон, а хотя бы в его прибрежье.

И сейчас он, почувствовав слабость в коленях, тут же проковылял к кровати, лег и крепко зажмурился. «Слаб человек», — пронеслось у него в голове. «Слаб, хрупок и никчемен. Пора переходить к символам». Переходить не хотелось. Он отдалял эту неминуемую данность настолько, насколько мог, потому что при всех преимуществах нечеловеческого существования, его сегодняшнее положение устраивало изобретателя гораздо больше. Хотя бы за благословенную возможность пользоваться сферой. Ещё бы немного...

Но катастрофа надвигалась неумолимо. Кроме того, что изношенное тело всё чаще напоминало о себе внезапно, и неожиданность эта была чрезвычайно неприятной, появлялись проблемы и в самой сфере. Скоро там станет так тесно от желающих поживиться хоть чем-нибудь, что руку нельзя будет вытянуть без того, чтобы не наткнуться на чью-то ещё. Теснота и толкотня были невыносимы для Геннадия Леонтьевича абсолютно на всех уровнях. Как на физическом, так и на виртуальном, и — дальше — на символическом. Из-за этого он до сих пор избегал тесного общения с императором и его компанией. Он делал для них то, что должен был делать, но влиться в дружный коллектив — увольте. Геннадий Леонтьевич умер там, перед старым гаражом на рассвете, а Фарс, уполномоченный Солнечными богами, привез в Пихтовку только представление о сущности изобретателя.