Книга Корона рогатого короля, страница 80 – Янка Лось

Эдварду вдруг стало интересно – а если этот Генри действительно существовал, на каком вопросе он бы просто дал вопрошающему в глаз и отправился на ярмарку в тишине? Но о таком варианте песня умалчивала.

На рассвете заметно похолодало, но ехать стало веселее. Трава по бокам дороги так и белела изморозью, над рекой клубился туман. Пахло снегом. Почему-то многие считают, что особые моменты, ритуалы, церемонии должны быть торжественными, как королевские приемы, но Эдвард понимал, что песня, фляжка с вином, жующий пирожок с капустой спутник настраивают на праздник куда лучше светской беседы. А значит, и на праздничный ритуал.

Омела лохматыми зелеными шарами виднелась издалека на голых дубовых ветвях. Йоль – суровое время. Мало кто из живых берется противостоять зиме, не засыпает и не прячется от грядущих морозов. Человек как раз из таких, упрямых, стремящихся к вечной если не жизни, то хотя бы памяти. Зеленые листья и белые ягоды омелы напоминали о том, что и в самое темное время есть надежда. Даже если мы не переживем эту зиму, лето настанет.

Но лучше, конечно, пережить.

Рядом с дубом было неожиданно тепло, даже трава оставалась зеленой, не жухлой, не тронутой морозом. Видимо, теплое дыхание ферна тянуло из междумирья влажный туман. Лошадей привязали, не доходя до места, они всегда отказывались идти дальше, за холм. Дорогу к дубу, как и простаку Генри, ритуалистам предстояло пройти пешком.

Рэндалл подвесил к поясу тот самый серп, которым пользовались друиды в древности и который в свое время был избавлен от скверны убийства проливной дождевой водой. Теперь он использовался только для того, чтобы срезать омелу, для чего и был создан. Бледное предзимнее солнце смотрело ласково. Смотрело, как Рэндалл достал из котомки свежий хлеб, разломил его, бережно уложил у корней дерева. Вылил под корни молоко, и оно медленно впиталось в промерзшую землю, передавая ей тепло человеческого дома. Как трое ритуалистов встали напротив могучего дерева и начали ритуальную песню.

Это было то, за что Эдвард больше всего любил ритуалы. Ощущение себя частью чего-то большого, порой огромного. Он становился частью круга, частью мира, четко зная, что делает и зачем. В обычной жизни Эдварду этого слишком часто не хватало.

Потом Эдвард и второй юноша растянули под одной из дубовых ветвей белый плащ с вышитыми на нем золотыми узорами – листьями дуба. Младший принц восхищенно наблюдал, как Рэндалл ловко забирается на дерево, садится на ветку верхом и одним движением серпа срезает зеленый шар, пушистый и легкий. Это не убивало омелу, лишь снимало с нее лишнее. Праздник начинался здесь, в тихом холмистом уголке, куда не заглядывал даже северный ветер.

Только одно неприятное чувство не оставляло Эдварда. Будто кто-то наблюдал за ним оттуда, из темноты прохода между большими камнями, где начиналась пещера, ведущая в междумирье. Ворота, сегодня снова открытые настежь.

* * *

Семейство Горманстонов собиралось на йольский бал бурно. Герцог и герцогиня накануне вечером крупно поссорились, и теперь отец Эпоны, как умел, извинялся перед женой. Это означало, что он мрачно молчал, а на каждый вопрос отвечал «как будет угодно моей драгоценной супруге», не слушая. Фарлей был угрюм, трезв, и от золотой вышивки и тесьмы на его одежде слепило глаза. «Тоже мне, йольское солнышко», – подумала Эпона.