Книга Дневник Дерека Драммона. История моей проклятой жизни, страница 187 – Кейтлин Эмилия Новак

Рана была глубокой. Я видел, как вязко текла кровь. С такой потерей шансы были один на тысячу. Я мысленно умолял: «Мэган, не уходи. Я здесь, с тобой. Я не отпущу тебя». Время для меня перестало существовать. Казалось, я растворился в вечности и проживаю вторую жизнь без Мэган. И эта жизнь пуста, словно грудная клетка без сердца. И я стал вопрошать, обращаясь к мирозданию: «Почему именно тогда, когда я впервые за свои сто сорок семь лет стал счастливым, обретя любовь, вы отнимаете ее? За что вы ненавидите меня так сильно, заставляя платить такой высокой ценой?»

За полтора века жизни – девять месяцев счастья. Девять месяцев против ста двадцати лет пустоты. Я бесконечно задавался вопросом: отчего такая несправедливость? Внутри меня полыхал ад, терзая душу страшными пытками.

Я многое пережил. Научился молчать, когда хотелось кричать, держаться, когда все разваливалось, притворяться, что все в порядке, когда весь мир трещал по швам. Я смирился с одиночеством, с проклятием, с потерями, вечными похоронами собственной человечности. Но в этот раз я не был готов смиряться. Без нее я не хотел больше бороться, вставать на ноги, жить с раной внутри, которая никогда не заживает, учиться дышать. И я просил, умолял силы, управляющие миром из-за кулис: «Если вы забираете ее – заберите и меня. По-хорошему, по-тихому, просто выключите свет. Иначе… я сам уйду по-плохому. Мне не нужна жизнь, если с ней ее не делить. Не нужна ночь, если ее нет рядом».

Такого отчаяния я не испытывал никогда, даже в Ведьмину ночь, когда Маргарет произнесла проклятие и весь мой мир разлетелся на осколки. Тогда я кричал, злился, плакал от обреченности, но не падал в бездну, а сейчас упал.

Это была не просто боль. Меня переполнял страх потерять единственное, что было действительно мое – не на бумаге, а по праву сердца. Мне никогда не было страшно умереть. За полторы сотни лет я научился не держаться за жизнь. Но страх потерять Мэган – это уже другое измерение, коллапс всего живого.

И знаешь, дневник, в тот момент я сделал открытие: оказывается, вороны умеют плакать. Да, я сидел на полу и плакал настоящими солеными слезами. Они капали с моего клюва на ее лицо – лицо женщины, которая успела вдохнуть в меня больше жизни, чем все остальные за столетие. Наверное, до того дня я не осознавал до конца, насколько сильна моя любовь и насколько важно присутствие Мэган в моей жизни. С ней я вновь стал человеком. Смеялся, боялся, радовался – с ней я жил. И это «мы», хрупкое, упрямое, настоящее «мы», уже не делится на «я» и «она». В тот момент я понял, что смерть, явись она сейчас, не сможет нас разделить.

Не знаю, сколько времени провел я в мольбах и горестных мыслях: мне казалось – вечность, но, скорее всего, прошло около двадцати минут. Наконец я почувствовал, как внутренности мои охватил жар, кости захрустели, перья растаяли, и я стал человеком. Едва успел склониться над Мэган, как дверь с треском распахнулась, – на пороге стоял Ричард, а за ним – полицейские.

Зрелище, которое предстало перед ним, потрясло его не меньше, чем меня в тот роковой момент. Он остановился на пороге и, пошатнувшись, ухватился за стену, потом осел на маленькое канапе напротив Мэган, словно ноги отказались его держать. Его рука судорожно легла на грудь – очевидно, он подумал, что это я убил его дочь.