Онлайн книга «Ведьмина роща»
|
Глеб поднялся и зажег лампу, Глаша нетерпеливо повернула к себе запястье – край ленты был подпален. — Раз не спишь, рассказывай. Вижу ведь, что вспомнила. Глеб присел к ней на кровать, проверил температуру, медленно провел рукой по виску, погладил щеку, и Глаше, которая при виде ленты обгоревшей едва крик сдержала, вдруг стало спокойно и легко, а все случившееся сном показалось, о котором и вспоминать не хочется. Но Глеб просил так серьезно, точно это и в самом деле важно было, и Глаша, прижавшись щекой к его руке, рассказала все, что случилось с ней с самого утра. Когда она пропускала свой разговор с коровами или то, как прислушивалась к шепоту дерева, Глеб ее останавливал, спрашивал, не почудилось ли ей чего в это время, не слышала ли она что-то непривычное. И Глаша, краснея невесть отчего, признавалась, что было такое, и рассказывала уже подробнее, без утайки. Но когда дошла она в своем рассказе до ведьминой мазанки, снова такая жуть на нее нахлынула, что и рта раскрыть не может. Заныло сердце, запрыгало в груди, точно зайчонок испуганный, захотелось нырнуть под одеяло с головой и не выглядывать вовсе. Только Глеб не дал, на колени к себе усадил, к груди прижал и велел рассказывать. И губы точно сами все ему поведали, а Глаша сидела да слушала, как сердце его все сильнее бьется. И снова спокойно стало: Глеб в обиду не даст, вот так к груди прижмет да от любой беды заслонит. Аксютка говорила, всю ночь он здесь просидел, и сейчас вот сидит, травами отпаивает, успокаивает. Знать, и правда любит, не покинет. — Ты откуда слова-то эти знаешь? – спросил Глеб, когда Глаша рассказ закончила. – Я тебе их не говорил. Глаша отстранилась и хитро посмотрела на него: — Ну не все тебе меня учить, есть и другие учителя. Это из сказки слова, бабка Агафья когда-то рассказывала нам сказку про горлицу и соколиху. Я и сама не знаю, как они мне на ум пришли тогда. Улыбнулся Глеб, поцеловал ее в волосы и в постель уложил. — И хорошо, что пришли. А теперь спи и не бойся ничего. Ведьма старая уже никому навредить не сумеет. На Глашу снова начал сон накатывать, но последние слова Глеба слишком сильно любопытство ее задели, и оно теперь кололо, точно крошка хлебная, не давая спокойно лежать. — Почему не сумеет? Скажи, а то не усну! Глеб отошел к окну и осторожно прикрыл его. — Умерла она, Глаша. Вчера ночью. А Глаша точно и сама знала это, не удивилась вовсе, даже как-то легче на душе стало. И от этого совестно сделалось, хотела корить себя за то, что смерти чужой радуется, да сон снова все мысли спутал. Когда на третий раз пробудилась Глаша, в комнате никого не было. Никого из людей – но на подоконнике сидела сизая голубка и тихо ворковала. Сквозь занавески в комнату затекал солнечный свет, янтарный и пахнущий луговыми цветами, точно мед. И так радостно да весело стало от этого света, так бы и обняла сейчас каждую зверушку, каждый цветочек на лугу, каждое деревце в роще! Глаша глубоко вдохнула сладкий, напоенный солнцем воздух и улыбнулась голубке: — Доброе утро, птичка-невеличка! Голубка перестала ворковать и склонила голову: — И тебе утра доброго, знахарка молодая! Я уж с самой зорьки здесь тебя поджидаю. Глаша откинула одеяло и села в постели. — Или совсем разум у меня помутился, или здесь и правда звери и птицы говорить умеют… |