Книга Котенок, страница 31 – Владарг Дельсат

Из детдома привезли и мою коляску, поэтому я могу подать Машеньке судно, когда ей надо, а ещё протереть её губкой и помочь с едой, ведь она не всегда теперь может сама. Но так же, как она помогала мне, я помогаю ей. Слабость только становится все сильнее, руки болят, но я просто знаю, что скоро всё закончится, поэтому не грущу. Ну вот совсем не грущу, а ещё каждую свободную минуту рассказываю сестре о королевстве таком волшебном… или о царстве? Не помню уже, честно говоря, а Маша на такие детали внимания не обращает.

— Когда уже вы сдохнете, — со злостью говорит медсестра, принеся обед.

Ну как обед… Почти прозрачный суп, в котором плавает одинокая морковка, и два куска хлеба — вот и весь наш обед. Я помогаю Маше поесть, потом выпиваю свою порцию и прячу хлеб. Мне трудно отказываться от него, потому что я совсем не наелась, но я понимаю, что этот хлеб нужен Машке, для того чтобы она жила. А чем дольше она живёт, тем дольше и я буду. Хотя, конечно, хочется всё съесть самой, но нельзя, а я прекрасно знаю, что такое «нельзя».

Иногда перед глазами появляются чёрные мушки, но я очень хорошо держу себя в руках, вот только живот болит почти постоянно. Тянущая боль от голода становится постоянной спутницей, но я терплю. Я терплю, потому что нас же всё равно решили уморить голодом, болезнью, отсутствием всего, даже телевизора. Думаю, Вика так же умирала — в полном одиночестве, голодная, никому не нужная… Но мы нужны друг другу, поэтому палачи будут вынуждены нас убить, ведь мы будем жить. Мы будем с Машей жить, несмотря ни на что.

— Что-то мне это напоминает, — признаюсь я сестрёнке. — Что-то я такое читала или слышала, только не помню что.

— Фашисты они… — вздыхает она, теперь уже рассказывая мне о том, что было давным-давно, но, похоже, не умерло совсем.

Оказывается, когда-то очень давно над детьми тоже ставили опыты, отчего они умирали, а ещё душили их и в печке сжигали. Ну как-то так я понимаю то, что сестрёнка мне рассказывает. А ещё был город, который окружили и решили голодом заморить, и тогда очень много людей умерло. Наверное, они хотели тоже опыты ставить, но не смогли, потому что эти люди не сдавались. Мы тоже не сдадимся!

— Наверное, у нас тоже эти фашисты, — произношу я. — Они просто спрятались и ждали, а потом, когда все стали продаваться, купили и принялись опять то же самое делать.

— Знаешь, я даже не думала об этом, — отвечает мне задумчивая сестра. — А ведь действительно похоже же. Значит, мы просто у фашистов…

— Которые всех купили за деньги, — киваю я ей. — Значит, теперь понятно, почему они такие. Не добили их, значит, а теперь некому.

— А вот бы пришла помощь… — мечтает Машенька. — Нас бы освободили и покормили бы хоть раз по-людски…

Да, об этом остаётся только мечтать, но хотя бы хлеба меньше не становится, поэтому можно корочку сосать, чтобы меньше хотелось есть. Сейчас я вспоминаю, как Виктория Семёновна везла меня в тот лагерь, тот петушок прямо перед глазами стоит и всеми цветами радуги переливается. Я бы за него сейчас что угодно отдала бы, но никто мне его не предлагает. Есть хочется с каждым днем всё сильнее, но я не трогаю хлеб — он для сестрёнки. А вот ей хуже не становится, как будто я собой, своей жизнью останавливаю болезнь.