Книга Черные перья, страница 100 – Ребекка Нетли

Айрис с сомнением качает головой.

— Она моя мать. Сейчас мне трудно в это верить, но это так. Такова правда. А теперь Южанки нет.

Умывшись и одевшись в гнетущей тишине, мы идем к комнатам Айрис, где собрались притихшие, подавленные слуги. Бесси утирает глаза носовым платком. Слуги расступаются, пропуская Айрис к миссис Форд, стоящей у постели миссис Норт.

Миссис Норт, одетая, лежит под одеялом белая как мел.

Айрис, не говоря ни слова, падает в кресло, на лице у нее по-прежнему сомнение.

— Джордж отправился за доктором, – говорит миссис Форд. – Но он будет лишь через час-два. Она что-нибудь говорила вам накануне?

— И немало, – слабо отвечает Айрис. – Но у меня совершенно нет сил излагать подробности.

Миссис Форд кивает и собирается спросить что-то еще, но тут вмешиваюсь я:

— Пожалуйста, оставьте нас.

Когда мы остаемся одни, Айрис говорит:

— О, Энни, хоть я и знала, что она за человек, сердце мое разбито. Скажи, что это не моя вина.

— Она совершила самый тяжкий грех. И в том нет твоей вины. Она не могла бы здесь остаться. Все было кончено, и ты это знаешь.

— Это моя мать. – В холодном утреннем свете Айрис рассматривает неподвижное, похожее на маску лицо миссис Норт. – Моя мать. Несмотря на все ее черные дела, на все причиненное ею зло, почему так невыносимо тяжело? – Она медленно встает, подходит к кровати, опустившись на колени, берет руку миссис Норт и прижимает ее к губам. – Энни, мне нужно немного побыть одной.

* * *

После смерти миссис Норт в доме стоит тишина, слышен только приглушенный шепот прислуги. Мы тоже говорим тихо, и все ходят чуть не на цыпочках, стараясь не искушать судьбу. Айрис, погруженная в мрачные раздумья, переживая очередную потерю, редко покидает свое кресло. Один Джон ни о чем не догадывается, вопит, когда ему что-нибудь нужно, и визжит, когда весело. Эдвард до сих пор не вернулся, и мое беспокойство растет с каждым днем.

Если Айрис не горюет в одиночестве, мы проводим время вместе – сидим в детской или велим принести Джона в гостиную, где обе радуемся его веселости. В присутствии сына все мои страхи и сомнения исчезают, сменяясь благодарностью и блаженством. Прошедшая гроза принесла запах весны, и служанки, изгоняя зимний дух, открывают окна и под слабым солнцем выбивают ковры. Я решаюсь сказать Айрис:

— Смотри, какое чудесное утро. Пойдем прогуляемся.

Она отрывает от работы тревожный взгляд.

— Не сегодня. Я бы хотела закончить.

— Но чем дольше ты оттягиваешь, тем будет труднее.

Она тяжело вздыхает и откладывает ножницы.

— Ты права. Как я могу бояться, когда всего два дня назад выходила в разбушевавшуюся грозу? Хотя мне еще в это не верится.

— Просто составь мне компанию. Тебе наверняка хочется пройтись, такие прекрасные дни выпадают нечасто.

Когда Айрис отворачивается к окну, солнечный свет падает ей на кончики ресниц. Затем она встает с кресла и неуверенно улыбается мне.

— Сейчас или никогда.

Флора помогает нам одеться, и вот мы уже на крыльце. Прохладный ветер треплет шляпки и гладит щеки; слышен птичий щебет и шум реки. Мы спускаемся в сад и молча идем мимо северного крыла туда, где тропинка сворачивает. Над нами пролетает стая гусей, и Айрис, задрав голову, смотрит на них.

Она замедляет шаг, только когда мы, миновав пруд, идем по аллее к воротам.