Книга Черные перья, страница 103 – Ребекка Нетли

— А если бы ты знал, твое отношение ко мне изменилось бы?

Эдвард слегка краснеет.

— Думаю, я был бы внимательнее, осторожнее. И понял бы, почему ты иногда так вела себя в моем присутствии.

— Ты никогда не был груб, и если я боялась тебя, то только потому, что по-своему толковала твое молчание. Добавь сюда внушения миссис Норт.

Эдварда душит гнев.

— Об этом мы поговорим в другой раз, не сейчас. – Он подсаживается ко мне и берет за руку. – Энни… – Его голос серьезен. – Я должен кое-что тебе сказать.

Мне вдруг становится страшно.

— Посмотри на меня, Энни.

Я не могу поднять глаза. Что-то колет в самое сердце, я так напугана, что не в состоянии оторвать взгляда от пола. Эдвард приподнимает мою голову за подбородок.

— Получив письмо Айрис, я поехал к твоим родителям.

Я не хочу этого слышать. Не хочу.

— Твой сын.

Не хочу я этого слышать. Нет. Но Эдвард продолжает говорить, раздирая прошлое в кровь.

— Твой сын умер.

Вырвав руки, я затыкаю уши и стремительно, как комета, переношусь сквозь время и пространство в теплое осеннее утро, когда ты родился. Нет, думаю я, это неправда. Ты опять у меня на руках, и я смотрю на тебя, ожидая увидеть чудовище, которое, по моим предположениям, я носила, но ты не чудовище, а ребенок – ты, и мое сердце раскрывается, как цветок.

— Энни, – шепчет мать.

— Ребенок, – говорю я.

Тепло наших тел, твой идеальный рот, линии головы и крошечных ушей. Мать протягивает мне одеяльце, я туго пеленаю тебя, укачиваю, и такая тишина, и я все не могу оторваться от тебя.

Мать пытается взять тебя, ее ласковый голос наполняет меня ужасом.

— Нет, – говорю я.

Она пытается еще.

— Энни.

Но тут, прижимая тебя к себе, я осознаю, что ты не плачешь, не движешься, что совершенной формы пальцы не теребят мое платье в стремлении познакомиться с миром, а губы не тянутся к груди. И что-то державшееся на тонкой ниточке наконец обрывается, и я падаю, падаю – до самой этой минуты, – в бездну скорби, которую невозможно перенести.

— Энни. – Эдвард опять берет мою руку.

Звук, который я издаю, ждал выхода с того дня. Я начинаю рыдать, Эдвард прижимает меня к себе, я ощущаю кожу другого человека, биение другого сердца и наконец-то, наконец признаюсь себе в том, что потеряла тебя.

Вечер становится ночью. Коридоры – тьмой. Запах болот и утесника тянется в комнаты, мешаясь с ароматом воска. Идя к себе, я слышу шепоты, как будто над домом даже после утраты гардбриджского шара тяготеет проклятье.

Сердце мое болит от утраты. Теперь представляется невозможным, что я могла хранить тебя в сплетенной мной паутине живым, ведь ты так и не открыл глаз. Тебя, кого я назвала Натаниэлем, забрали у меня, ни разу не произнеся этого имени вслух.

Действительно ли я верила, что ты где-то там? Теперь я не уверена, теперь мне кажется, я просто утешалась, воображая, как ты с годами взрослеешь. И это в самом деле приносило утешение. Я видела, как ты постепенно меняешься. В два годика у тебя были ямочки на коленках и курчавые волосы. В четыре ноги стали длиннее. Закрыв глаза, я и сейчас вижу тебя – не кулек, остывающий у меня на груди, а сына, кем ты был для меня. И навсегда останешься – сыном, который, не сделав ни единого вздоха, тем не менее так любим.

После ухода Флоры ко мне приходит Эдвард, и мы лежим в тесном полумраке, вокруг свечей порхают мотыльки, тихо потрескивают дрова в камине, а с болот доносится уханье сов. Эдвард одной рукой обнимает меня за плечи, успокаивая и себя тоже.